Сергей Купряхин

Угадай, почему все они изменяют любимым?
- Не считая телесных уродов -
Потому что хотелось тепла, а оно все мимо.
А когда нет тепла...им хотелось хотя бы свободы.

От имени страха не сказано сильных мыслей.
От имени боли не принято верных решений.
Мы продолжаем терзать беспокойством близких,
Цепляясь напрасно за их беззащитные шеи.

Вперед посмотришь, скоро пелена
И скоро снег, сочащийся сквозь крышу.
Я вижу дно, я все допил до дна,
Дай воздуха. Я ничего не слышу.

Ты встаешь у окна, под тобой карниз.
У тебя два омута: низ и высь.
Шереметьево гаснет. Никто не летит.
Остывают железные рельсы пути.

Деревянный вагон из Москвы в никуда,
В никуда, вдоль по рисовой корочке льда
Мимо двух горизонтов. Туман и покой.
Скоро ты отразишься и станешь рекой.

С тобой говорю, ты глядишь на колени,
Нутром наружу стою, беспомощный.
Прошу прощения, виню в измене,
Языком изжалив до едкой горечи.

Есть звери, пахнущие мясом,
За той чертой, где черта с два
Себя разыщешь. Льется масло,
Торчит навершие гвоздя —

Из сорной травы, из черной кости
Приходили в дом неживые гости,
Орали, пели пустые песни,
А мать сжимала латунный крестик.

Ты и я одиноки оба.
Ты и я на своих постелях
Друг за друга держимся, чтобы
Не теряться в густой метели.

Не обижай меня своим
Касаньем губ, до дрожи чуждым.
Нам больше этого не нужно,
Ни слова о моей любви.

Тебя не волна убьет,
Меня не волна убет.
Нас не волна убьет.
Только суша

Мне почти ничего не страшно.
Глаза говорят огнем,
Пожирают лицо бумажное.
Растворяются в нём.

Я гладил эти губы ладонью,
Фалангами пальцев, помня
О том, что нельзя остаться
И продолжать — касаться.

Что ж ты всю немоту разлила по умытому полу,
Проходя сквозь меня в тишине, в голубой наготе,
Беззащитной и хрупкой. Глядишь, и остался осколок,
А потом - не осталось.

Загремело внутри, залило, проросло, отошло.
Сколько сделано слов и делами разорвано судеб.
Я и правда держусь, как держалась вода за весло.
Я меняю себя. Только нового сердца не будет.

Переходишь дорогу —
Она за тобой не бежит.
Низкий голос её
За тобой не бежит.

Мы говорим в светлое время суток,
Ночь западает в горло, как рыбья кость.
Фонарь, спокойный как электрический Будда,
Свет собирает в горсть.

Это странное чувство. Как будто я всё написал.
Всё, что слышал и помнил. И то, что любил — тоже.
Но любовь появляется новая. И на месте подобранных слов
Вырастают другие слова. И опять тревожат.

Я твое золотое лицо видел ночью. Горело окно.
И ломился миндаль зацветающий в синие стекла.
Он еще обещал — три последних недели со мной
Оставаться. Но я тебя за душу обнял.

Назавтра весна возвратится ко мне сероглазой,
Лишенной одежды и смысла, и будет смотреть
На пытки мои, на эти короткие спазмы,
Ломая меня по которому (сотому?) разу,

В твоем голубом аду говорящий дым.
Шепчет, гудит, молчит, говорит опять.
Холодно было, я согревался им.

Значит ли это: всё неизбежно. Мол,
Даже любовь, даже война и мор.
Даже чума выйдет из-за угла,
Спросит: ну, как дела?

Пластик, пожалуй, ценнее царей и золота.
Сгинут цари, переплавят в браслеты идолов.
А наши потомки отыщут бутылку колы,
Обертки и фантики. Этого будет достаточно.

Бывает, ушедшие возвращаются в жизнь и
Говорят со мной новыми голосами;
Бывает, по ним уже справишь тризну,
А они на пороге, будто не исчезали.