Анна Батчева

Рыцарь уходит на фронт, а Принцесса — в Башню.
Ссору, конечно, накаркали им воро́ны.
Там у него — бездорожье и хлеб вчерашний,
здесь у неё — под окном облетают клёны,

Посвящается женщинам-фотокорреспондентам, погибшим в горячих точках.
Вот ты пришел, говоришь без умолку, давишь улыбку и смотришь весело: «Бухта Ла-Хойя, теченье Гумбольдта...» — сыплешь слова, как идальго —…

Мы не ждали весны, но — цветут сумасшедшие яблони.
Разрывая древесную кожу медвяным и розовым,
прорываются к свету бутоны прозрачными саблями —
беспощадные в прихоти жить. Беззащитные. Грозные.

ветер гладит плечо
призрачною рукой.
на перепутье сделать я должен выбор:
то ль умереть в бою,

Правда редко бывает чистой, и
совсем не бывает простой.
Расскажи, суждено ль мне выстоять,
если я изнутри пустой?

и кто же теперь хранит тебя от беды, и кто же рукой твою руку с мечом удержит?
я видела страшные сны: в них горят мосты, и ты уж не та, какой тебя знали прежде. отныне не шёлк и злато, а лён и сталь, и плачут о чем-то чайки над…

прорастаешь во мне пшеницы колючей порослью,
на ветру шелестящей. ты вслушайся в этот звук:
так звучат обещанья, чтоб "вместе", но, видишь, — порознь мы.

Степь растянулась до горизонта маками.
Смотришь — и будто видишь её впервые.
Ты мне сказала: «Хватит уж, Анна, плакать-то:

Мне однажды привиделся сон:
танцевал в небе ясном дракон;
он на крыльях носил ночь темнее чернил
и январских ветров перезвон.

III. Дорогой Винсент, ты как будто совсем не вырос, даже почерк твой тот же — странная вязь каракуль. Показалось мне, или вновь ты разводишь сырость? Милый мой Винсент, в тридцать лет — и, как мальчик, плакать?
Ты в своём письме…

синицам в открытом космосе делать нечего:
их просто расплющит в отсутствии кислорода,
тепла и давленья.

Я люблю тебя слишком сильно, — слишком жадно, опустошающе, —
и моя ль вина, что наш Сидней эвкалиптовым стал пожарищем,
что начало — конца начало, а слова все — одна полемика?

на стадии кипения воды ты вбрасываешь соль в пятилитровку, клянёшь плиту, кастрюлю, лук, морковку, замужество и сигаретный дым — из форточки надуло сквозняком от щедроты соседей сверху/снизу. лежит картошка горкой-эпикризом, на плечи — груз…

Мне ночь не приносит покоя. Дыхание спёрло в груди,
и я убегаю от горя — по старому саду бродить,
и пальцы вплетались чтоб в травы, как в волосы лучшей из муз.
К цветам бересклета кровавым губами тепло прикоснусь —

I. Ох, милый Тео, мир так наполнен красками, что даже кажется, будто бы я — не я; будто бы я — дыхание ветра майского, или же облако, пьющее из ручья. Взгляд растворился в юной весенней зелени. Хочется плакать от нежности, — плакать, брат! Если б…

Ноябрь бросается в окна сухой листвой, и серое небо так низко, что глушит пульс. Пить чай бесполезно, особенно вот такой, горчащий в рябину — он только усилит грусть. Сегодня так тихо, как не было много дней, как будто за окнами — старый…

Бьются холодные волны в подножья скал.
Чайки на перьях носят осколки брызг.
Здравствуй, любимый мой.

I.
Ты поёшь о былом, том, что было подчас забыто,
ибо каждое слово — как брошенный в воду камень.
Прогоняй тишину, это рок твой и дар ad vitam —

как феникс, я сожгу свой прежний мир, чтоб новый мир взрастить на пепелище. он будет ярче, да, он будет чище! он будет из коттеджей и квартир, из парков, переулков и мостов, из бесконечных клумбовых соцветий, — как будто он застрял в том самом…

Что тебе, солнце моё, по ночам не спится?
Тихо баюкаю в тёплых руках синицу,
глядя, как в космос летит "журавлиный клин".
Там, наверху, Млечный Путь разливает сливки

Я строчки эти ядом окроплю.
От боли света белого не вижу:
я так бессильно женщину люблю,
я так её бессильно ненавижу!..

Ты идёшь по дороге из глины и кирпича
на забытый людьми и богами седой причал,
чтобы всё, что царапало сердце, перемолчать
под дыханье тумана и сбивчивый шепот моря.

I.
Говорила мне мать: "У тебя ведь особый дар:
словом душу зажжешь, взглядом выпьешь чужой пожар.
На дне глаз у тебя — снега и морская соль