Марк Додонов

как я завидую, Боже,
тем, которые с ней
делили не только ложе
в пучине бессонных ночей;

ангел кашляет с балкона, -
курит громко, аж звенит.
штукатурка вся у дома,
словно сердце, дребезжит.

у каждого со́лоны слёзы,
но разного боли посол.
в закрутках хранятся грёзы,
чтобы однажды за стол

уж что-то я стал часто о ней думать
и вспоминать, как будто бы давно
гуляли за руки друг с другом
и пили полусладкое вино.

был на балконе - там кирпич,
исписанный стихами.
меня окутал паралич,
как смог под небесами

мираж на краешке Земли,
где волны гладят небо,
и где-то там вдали
зелёным тает светом.

Как странно видеть в отражении
стекла оконного твой силуэт,
когда тебя и рядом близко нет.
Играет в салочки моё воображение,

У смерти женские глаза,
Но девичьи у Бога губы.
Благословение и тьма
Навеки за руку друг с другом.

как безлюдно, темно, несчастли‌во,
и не скрыться в лесу от дождя.
на душе стало тоже дождливо,
этой ночью влюблён я в тебя.

окно во двор,
а там качели,
и пьяный прокурор
в потрёпанной шинели.

маркий пепел в огороде
весь посев устлал,
жизнь давно уже не в моде, -
Бог от нас устал.

любовь - испарина больного
в последние три дня.
но до чего закат багровый,
и как помята простыня.

в груди грохочут паровозы,
и каждый новый уголёк, -
о том, как вместе светлы грёзы
и жизни беды невдомёк.

дерево.
картина.
стена.
комната.

как только руку приложив
к покрытой голове,
он понял - жив
не будет на земле.

трубят оранжевой каёмочкой могилы
в полуденный июльский зной.
по скатерти небесной проплывают льдины,
под ними копошатся смерть и боль.

волшебной тонкой кистью
ты на моей руке
оставила из листьев
осенних во дворе

когда одно прикосновение
рождает тысячи причин
остановить это мгновение
среди развалин и руин

не позовут в родную хату
теперь с любовь, как тогда
звала уставшим взглядом мама
меня с соседнего двора.

не подняла взгляда,
руки сложив на колени.
из одного мириада
ты выбрала это явление,

облако, облако,
где ты моё
прятало солнце,
в своё ли тряпьё?

всю ночь гуляли со звездой,
смотрелись в отражение
Москвы-реки, и плач был мой
похож на откровение.

двое на краю
расправленной кровати,
как по острию,
в приличной благодати.

ни слова вслух сказать,
не совершить движение.
гримасу не менять,
не плыть против течения.