Евфросиния Капустина

Я могу приехать сюда печальным.
Я могу прибыть совершенно мёртвым.
По стерне, по жухлому иван-чаю
Дымка тащит хвост, золотой и тёплый.

Читай эту жизнь по буковкам, по слогам.
В ней бабушкино «не бегай, по жопе дам»
В ней дедушкино «потри лопухом, да лопай»
И тополь.

Мы были. Прям живые, очень-оч.
И снег в июле сыпался жасминий,
И воробьи засевшие в малине
Моргали на рябиновую ночь.

Балует кот. Под лапкой кожура —
стащил на кухне (чистили картоху).
Бабуля начинает громко охать —
с балкона дует, крошится куржак.

Мы просрали вместе одну весну,
Ну, прости нас Господи, Боже, ну.
Мы весну вот эту, в двадцать втором
Вместо сада яблонь свели в содом.

Вот бабушка ловила мух ладонью,
а дедушка – газетину свернув.
Свят-свят, Илья, швыряй свою молонью
куда-то штоб не прямо по зерну.

Иди, милок, иди, иди, смотри,
как бабушка бредёт повдоль реки и
бормочет «гуси-гуси». Раз, два, три…
Снаряд летит под пенье ектинии.

Прогорклый снег. Покоцанный асфальт.
На БээМПэшке плавится февраль.
Боец, присядем.
Кому куда, а ты бери, неси.

Топ да топ. Чеканно. Направо! Прямо!
На ковре ворсинки — трава да ямы,
Швы — накаты пыльных кривых обочин:
Шерстяной плацдарм наизусть изучен.

Смилла чувствует снег. Несмело его листая,
Вспоминает: олений запах и волчья стая,
Много клюквин на очень белом и очень страшно…
Смилла чувствует снег таким вот — всегда вчерашним.

в тихом омуте черти как дважды два
воздух липок малинов почти кровав
выходи из нутра на один два три
топай солнце струится в провал двери

Погоди. Раскипится — сбавишь, пока не трожь.
Мама учит варить картошку, под крышку — нож,
Не сбежала чтобы. А я — бегу. Я бегу.
Погоди. Распогодит — выбежишь в жёлтый смог.

выход
верить колёсам
ещё ногам
запад красит гранатом дорогу нам

Весна – лишний повод, вдруг, оказаться «в»
Бороться с привычкой «около», «возле», «рядом».
Проснуться и выяснить – нет никакого ада,
Но есть бесконечность копий, и ты привык.

И случается страшно. Вжмуривай и шагай.
Вдоль чужого безумия в запах парного, вешнего.
Вместо хора людского – рваный вороний грай,
Вместо деланной нежности спят воробьи в черешневом.

Баю-бай, засыпай. Не учись ходить,
Научись касаться – цветов и ветра.
И запомни, выжить – почти запретно,
Животворное зелье храни в горсти.

Он рождается. Узнаёт со второго дня:
слишком маленький, чтобы слышать и что-то знать.
Дальше — больше: он слишком мал заводить щенят,
слишком маленький думать, если велела мать.

И угораздило их родиться. Такими странными.
Да так, что шанса им ни единого быть в обычности.
Им вырастать, становиться взрослыми — слишком ранними,
И… не уметь повзрослеть никак до нормальной личности.

Испугайся меня, нацеленную на всех.
Испугайся меня. Увидь, что идёт кино.
Я снимаю. Снимаю осень, иду к весне
И боюсь оступиться. В камере – ничего.

Кате читали Пушкина. Сказки смеялись папиным.
Катя просила заново. Катя просила все.
В эту весну, как водится, Катины щёчки в крапинку.
Папу куда-то вызвали. Носит дрова сосед.

На оконной наледи спит ладошка,
Фонари сутулятся и косят.
Бомж несёт за пазухой чью-то кошку,
Не родись он — некому бы спасать.

Нас хватает.
Выжить. И жить. На всё.
И на всех, конечно же —
даже кошек.

Да если тебя и не было — будь построена.
Если ты не находка, то стань открытием.
У этого лета будет своя история —
жжёная книга, шитая солнценитками.

Страшно смотреть в глаза. Больно смотреть на свет.
Боязно, вдруг, узнать — света с сего дня нет.
Шествие по Пути — в шелест своих шагов.
Ощупью ощутить горькое горе гор.