Роман Иноземцев

Воет ветер по щелям, воет ветер.
Выдувает ветер лета остаток.
С неохотой полусонные дети
Выползают из уютных кроваток.

Мы любили её поддатую, низко павшую.
С непричёсанными лесами, праздными пашнями,
Мы любили её разнузданную, расхристанную,
Патриотами себя числили, оптимистами.

Нам не нужно твоих разрешений,
Мы поэзией насмерть больны.
Мы пройдём по полям и траншеям,
Собирая улики войны,

И Пушкин шёл не по пустыне слов,
Вокруг цвели сады и пели птицы,
Град Эпоса, Частушечье село –
Найдёшь, где прикорнуть, испить водицы;

Это люди другого сорта, иного материала.

Дети мирной поры,
кто учил вас держать автомат,
воспитал в вас солдат
кто, когда и зачем?

В сиреневых сумерках птицы –
Пронзительно-жалобны крики.
В тревожные ночи не спится,
Хотя мы почти и привыкли.

Литературу запретить нельзя.
Пусть мнят самоназванные князья,
Что всё по их на Украине слову

Умытая кровью, из пепла страна восстаёт,
Поставленный крест с уважением взяв на плечо.
И мы, в удивленье, приветствуем дружно её,
Руками разводим, как будто совсем ни при чём.

Когда прошло, и смотришь свысока
На память дней, заполненных безумством,
События так быстро не несутся
И кажется, что жизнь в твоих руках,

Где предки в пепел жгли сердца
И пёрли слепо,
Мы, трассу видя до конца,
Стираем пепел.

Мы поэты-z. Поём в едином ключе.
Либерахи ржут: "Как можно, одно и то ж,
В колею вошли – не выбьешь уже ничем,
И пестрит в глазах от их однотипных рож.

Кто там в тылу охаивал парад,
Пел соловьём: победа, мол, не ваша!
Кто из угла пищал, что Ленинград
Напрасно ел осиновую кашу?

Сидели люди в генеральном штабе
И мыслили, как защитить страну.
Конфликт ожесточался, рос в масштабе –
Пора народ сподвигнуть на войну.

Красота сгибается на излом,
Стряхивает окурок с подошвы.
Нависает громадиной город-слон.
Красота улыбается, призывно, но дёшево.

Как говорят, на свете до любого
За шесть прикосновений дотянусь,
А дальше нить протянута во тьму,
Где ждёт в конце путей ладонь седьмого.

Роди мне стишонка.
Не так уж и важно, о чём.
Пусть будет рябой и щербатый,
Чуток плоскостопый.

Меркнет свет, и дирижёр седой
Через зал торжественно проходит,
Звук настройки отдаётся в своде,
Мечется меж зрительных рядов.

– Бой всё равно докатится до вас,
И все мы будем там. Не дрейфь, салага.
По медальонам – с умершими связь,
Когда найдут по балкам и оврагам.

Тяжёлый день. Тугие облака
Роняют капли, выжатые небом.
А с каплями стекает вниз тоска –
Решимость окисляет и колеблет,

Скоро ляжет черёмуха белыми брызгами сверху,
Грубый запах её, деревенский, до дна продерёт.
Эти пляски нелепые, твист перемешанный с тверком,
У святынь с неизменным азартом продолжит народ.

Сеть открывается. Снова на связи, вот она,
С нотой протеста и недоверия вотумом,
С жизнью, сложившейся очень неплохо, вроде бы.
Огненным словом свою защищает родину.

Над твоим полутрупом тенью нависший Че,
Передёрнув затвор карабина, повёл плечом,
Вскинул ствол на ремень, улыбнулся – и вдруг исчез,
Будто дело своё до конца доведённым счёл.

Боги вечного, знойные музы,
Навывают о чём-то большом
И зудят заунывным комузом,
Что опять не туда ты пошёл.