Николай Рыленков

Взвесят критики все: и терпенье и труд,
Средь хороших и разных мне место найдут.
Отдохни, мол, Кастальскому внемля ключу…
Но и тут своих критиков я огорчу.

Избави Бог от поздних сожалений,
Когда нельзя поправить ничего.
Нам так отрадно сквозь туман осенний
Увидеть праздник лета своего.

В былые дни звалась поэзия витийством,
Ей было в облаках положено витать,
Она ж на землю к нам сошла, как благодать,
В любви благословлять и в бой сопровождать,

Бросает к нам в окна ветер прямой
Гомон восточного рынка.
«Папа, когда мы поедем домой?» —
Спрашивает Иринка.

Ты проходишь в лёгкой блузке,
Каждый куст поёт в саду.
Хочешь, я тебе по-русски
Соловья переведу?

Как мне жалко людей, про которых
Говорят, что угрюмый их глаз
Видит лишь водоёмы в озёрах,
А в лесу древесины запас;

Серебряной звездой летит в ладони детство,
Мерцает и звенит, спеша уверить всех,
Что жить нам — не устать, глядеть — не наглядеться
На этот первый снег, на этот первый снег.

Да! Я создал тебя. Ты — моё вдохновенье. Мой вымысел.
Сон весенний, тревожный. Огонь, растворённый в крови!
Разве я тебя встретил? Я в сердце моём тебя выносил

В юности мы спрашивали часто:
На какой тропе искать нам счастья?
И постигли, побродив по свету,
Что особых троп у счастья нету.Где б ни шли мы — счастье с нами рядом,…

Как могут эти дни забыться,
Когда на просеке лесной
Мы пили воду из копытца,
Смывая с губ засохший зной.Качалось небо в пятнах алых.…

Как полынь, мне хлеб разлуки горек,
Долги ночи, беспокойны сны.
Может быть, стихи мои историк
Не запишет в летопись войны.

Улеглась пурга. На белом склоне
Тень зари широкая лежит.
Скачут рысью взмыленные кони,
Снег сухой летит из-под копыт.

В суровый час раздумья нас не троньте
И ни о чём не спрашивайте нас.
Молчанью научила нас на фронте
Смерть, что в глаза глядела нам не раз.

Если пальцев ни разу перо тебе не обожгло,
Не когтили в ночи тебя строчки, что сам сочинил, —
Поищи поскорее другое себе ремесло,
Не надейся, что песня возникнет из пены чернил.

Не сетуй, что перо в руке всё тяжелее,
Не капелька чернил, а жизнь висит на нём.
Теперь, всю суету отвергнув не жалея,
Ты скажешь только то, что душу жжёт огнём.

Я силков по кустам не ставил,
Птичьим песням внимал, как чуду,
И сказал мне мой дядя Павел,
Что хозяином я не буду,

Вновь сквозь дым паровоза
Чую горечь берёз,
А запахло берёзой —
Время сеять овёс.

Я не знаю своей родословной,
Дальше прадедов счёт не идёт,
Только знаю — в родне моей кровной
Были все не гулящий народ.

Нет, волшебные русские сказки не лгали
Про Кощееву смерть, про ковёр-самолёт;
Нет, не праздные люди те сказки слагали,
А провидцы, в чьих вымыслах правда живёт, —

Может быть, среди ремёсел трудных
Нет трудней, чем наше ремесло.
В нём всё то, что в праздниках и в буднях
Радостью и горем сердце жгло.

Тебя забыть? Ты думаешь, так просто
Тебя забыть, сердца разъединить,
Как в раннем детстве, досчитавши до ста,
Заснуть, порвав дневных событий нить?

Дымком обвитый светло-серым,
Закат туманно-золотист,
И тихо кружится над сквером
За лето выгоревший лист.

Влекут из вьюжных дебрей декабря
Нас оттепели так же, как морозы.
Мороз — поэт. Он сеет блеск, творя,
А оттепель — образчик трезвой прозы.

То званье, что Пушкин и Лермонтов,
Некрасов и Тютчев носили,
Живёт не старея, согретое
У самого сердца России.