Екатерина Годвер

Не отмерено к смерти четыре шага,
Нечем счесть расстояние клика.
Только сон да тайга, да круты берега,
Да в строку заплетенное лыко

Ползет букашка по листу, дрожит и пятится.
Прохожему невмоготу. Сегодня пятница,
И пьяный май вокруг, и стыд, весна-распутница.
А он устал, а он простыл, совсем запутался.

Посвящается памяти мирных жителей, погибших в ходе боевых действий в 2014-2022 г.г.
***
Не проси меня верить. Сказать не проси

Мне снится скрип дверных петель.
Старинный дом в саду заброшенном.
Сквозняк: разбитых стекол крошево.
Кровать и смятая постель,

Здесь будет город-сад. И будет свет
Ломаться в витражах высоких окон,
Стекать дождем по гаснущей листве,
Сплетать из тонких струй прозрачный кокон.

Эпиграф:
Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.

В этом доме жил и работал,
До зеленых чертей бухал,
Ждал зарплату и ждал субботу,
Строил карточный Тадж-Махал,

Ты думаешь: кидают пробный шар,
Но нет - летит взведенная граната
Из звездного медвежьего ковша.
Кому-то ты случайно помешал,

Из нашей сказки выгнали Героя:
За месяц стало тихо на границах.
Антагонист уверенно достроил
Все козни, два завода и больницу.

В полночь карета становится тыквой. Или
На козлы залазит старый горбатый карлик.
С каждым ударом часов прибавляя в силе
Он говорит голосом Боба Марли:

Эпиграф:
Звезда полей во мгле заледенелой
Остановившись, смотрит в полынью...

/Удивительной и вечно любимой мадемуазель Эскарине, а также ее подругам, посвящается./
Ничего невозможно исправить. Штрихами замазки
Не отбелить бумагу, чтоб сызнова черным - по белому;

Тишина. Только ветер бродит
И ломает сухие ветки...
Редкой тыкве на огороде
Не мечтается стать каретой:

I
Был город Н., а рядом - город Икс,
Ходила между ними электричка.

Его прозвали дураком.
Он правда был дурак:
Всю жизнь делал он не то,
Невовремя, не так.

I
…он возвращается, спрашивает – ну как ты тут?
«Да по-всякому», - отмахивается она, - «Садись ужинать».
Он моряк, а, может, обычный плут.

Есть у старьевщика в лавке волшебная чашка.
Сколотый край; на фарфоре резвятся олени…
Стерт ободок золотой, а печать заводская –
Синие вены под кожей пергаментно-тонкой.

Столетник на окне, грошовый чай –
Метафора казенного уюта…
Пишу тебе… Но ты не отвечай.
Твой день земной расписан по минутам,

Закрой глаза – и темнота придет.
Густая, вязкая, как старые чернила.
В ее объятьях сладок сон и горек счет
шагов от колыбели до могилы…

Краснощекий младенец спит в колыбели, краснокнижную фиалку в руке зажав: далеко еще страстная неделя, не созрел еще урожай… Он не бог, но сын, только чей – не ясно, человечий или иных кровей? Впереди его ожидают ясли, и шаги несмелые по траве.…

У него
тяжелые кулаки
и улыбка разочарованного мальчишки.
Он не любит слов

Береженого бережет бог-товарищ сержант милиции.
Он не Шерлок, и не пытается. Курит, может быть, «Винстон лайт»,
И ему бы сейчас в плацкарт, в небыль между двумя столицами -
Чай хлебать да в окно глядеть, про земные забыв дела…

Учет несказанным словам
ведет старик с улыбкой Будды
среди торжественной посуды,
за блюдом с надписью «Москва»,