Наталия Мисюра (Валге)

Во сне, наивном, как лубок, –
Цветов доверчивые лица.
Вот спит павлин, а, может, – снится,
Ползут лианы вверх и вбок...

Токай какой-то не такой,
Каким был некогда, и даже
Не разливается в пейзаже
Все затопляющей рекой;

"...Друг другу чужды и любезны..."
Мережковский
Луна такая, что – не спится.

в зеркальном кубе манекен
глядит словно не прочь помочь
выть волком мунком или кем
другим в рождественскую ночь

Безлюдный пляж из сна, белесого, как море:
Метут метелки трав, поют песчинки в хоре,
Вздыхает дюна и колеблются стропила.
Как зерна мака, тля все стебли облепила

Волнами и всклянь наливается в комнату мгла.
Углы, погружаясь, пугают дурной глубиною.
Но лампа на миг зажжена, и поверхность стола
Всплыла, как Ковчег, вызволяя пространство больное...

"...У кастрюль съезжают крыши..."
Марина Клеймиц
Блестят в вечернем свете крышки

Пугает это "Жили-были..."
Прошедшим временем. И в целом.
Не волком ль выли – мы ли, вы ли –
В пространстве злом и пустотелом,

Банально скажу, что банально сравненье с рыданьем –
Дождя – в переулке безлюдном, вечернем, лиловом...
Утешился, ибо блажен, удалился с уловом
Плавучего мусора и примирился с изгнаньем.

Здесь, в бутафорской тьме, придуманный король,
Живой настолько, что взаправду умирает,
То с жиру бесится, то страждет и играет
Великого себя, играющего роль

Озеро. Скрытый под олифой лик.
Красота по-вепсски. Ижора и Чудь.
Беспросветное, ослепит на миг –
Небо – разольется, живое, как ртуть.

Как церберы у мрачных врат Аида,
Где лестница уводит под уклон,
Являют стойкости лежачий эталон;
И что – метро без их таинственного вида!

Не знаю, кто я – зверь ли? человек
В обличиях то матери, то дочки? –
Абсурдная орбита, краткий век
Все перепутавшей материальной точки...

Как зарастает ряской водоем,
Глядит Офелия поверх голов с улыбкой,
Как, никого не трогая, улитка
Сидит в волшебном домике своем.

Смятенье битвы облаков с луной
Заоблачной проходит стороной,
Озона синего ударною волной
Проходит, истощив себя само,

Брыкаясь, на дыбы встаёт бурун,
И миллион других за ним в другие страны
От дождевых стальных косящих струн
Бегут – неразличимые бараны.

Стоят уставшие стоять...
Рим-гобелен рвал складки, взвеяв...
Взгляни! Им холодно сиять
В чужой стране гипербореев!

Вот Обводный канал – он меня вокруг пальца обводит
С тех времен, как его называла "канавом", – гуляет и бродит...
Поправляю себя: "канавал", удивляюсь улыбкам при этом
И смотрю: он блестит, как железный, обводит бесцветное – светом.

Колымага недели замедленно тащится в гору
До среды, а потом – как с горы, с ветерком и разбойничьим свистом!
По средам пробегаю по улиц чужих коридору,
Сквозь сеченья дворов, чьи коробки разъяты на радость кубистам.

Едет в метро человек, а в руках его прыгает банка.
В банке сидит меченосец – не рыцарь, а красная рыбка –
Нет, не сидит он, поскольку – не рыцарь (ах, каждая строчка – ошибка!)
Мечется-мечется в буре стаканной, волнуются гибко

Я с детства клоунов боюсь-боюсь-боюсь!
Внутри себя в истерике я бьюсь,
Когда они под мерзостный мотив
Кривляются и скачут, затаив

"...На небесах – безлюдье и мороз..."
Л.Аронзон
Ветвящейся свечой на льду замёрзшей лужи

Страда – строга. Стога. Стада –
В пыли, и проплывает мимо
Крупноголовая орда,
Как минотавров пантомима...

"...Вагон стучит, ковровый пол качая..."
А.Несмелов
Ах, веселится и ликует весь народ