The Earth

Говорили: пусти свой осколок из недр на волю.

У тебя он прижился в груди — не накормишь болью.

Чуешь — цокает яшмовым сколом, ритм сбо́ит, ша́лит.

Для тебя он поёт.

Другим он дышать мешает:

Обжигает гортань — кровь твердыни, низложен в пламень.

Мы цветы, говорят.

Ты — сеть трещин в ожившем камне.

Отзови его прочь, из тюрьмы подреберной вырви,

А затем — подари его бездне,

В которой вырос.

И когда выйдешь к ней, станет камню упруго, тесно,

То в неё посмотри.

Посмотри же в неё за всех нас,

Где в воронке зрачка карнеоловый морок реет.

Но смотри только так,

Чтоб она в тебя посмотрела.

Чтоб искрился хребет, антрацитовой пылью стёртый.

И умри.

Самоцвету положено вызреть мёртвым,

Костью вплавить в руду, жилу выплести из запястья.

Ты дойдёшь, говорят.

Тебе есть куда возвращаться.

Я пришёл, когда свод пламенел, алой медью залит.

Только камни молчат. Кто бы смог распахнуть глаза им?

Словно раньше был слеп, а теперь становился зрячим.

Оберни меня вспять.

Только ищущий да обрящет.

Я навечно живой, под ключицей земля — живая.

Я не умер.

Никто, кто помнит, — не умирает.

Вот рокочет, стуча о твердь — незабыто, жарко.

Ощущаешь тепло?

Прикоснись к нему.

Мне не жалко.