Было в доме прозрачно и гулко

Было в доме прозрачно и гулко,

был закат золотой, небывалый.

Положила в пустую шкатулку

свою душу, что горевала.

И в руках понесла через снежный,

Заметеленный северный город.

И не плакала больше, конечно,

только дергалось белое горло,

порождая беззвучную песню

(аллилуйя любви, аллилуйя).

Шевелилась в шкатулке тесной,

засыпала душа, горюя.

Хоронила ее среди леса,

среди снега копала ямку,

и по тонким березам белесым

лунный свет растекался яркий.

Прожила, пробыла, продышала

теплый круг на стекле аккуратно,

а болела потом душа ли –

так откуда и знать-то, правда.

Пусть лежат под землей и снегом

боль и ярость, тоска и горе,

не найти до скончанья века,

где копала; забыла вскоре.

Не ищи, не ходи за тоскою,

ветер трогай, грейся на солнце.

Страшно думать, что будет с тобою,

если в тело душа вернется.