Yulia Smoke

что ты расскажешь ему у решающих врат?
что ты хороший любовник, но так себе брат?
сколько ты весишь карат для одних
и как рад, что других

в этой комнате весь твой мир,
здесь не водятся чудеса.
жизнь расчерчена на пунктир,
жизнь рассчитана по часам.

Скоро мой мальчик впервые потрогает снег,
Тёплой ладошкой снежинки зажмёт в кулачок.
Ну, а сейчас - улыбается сладко во сне
И прижимается ближе ко мне под бочок.

люди холодеют, люди догорают,
ставят баррикады в свой дверной проём.
мы построим домик, он нам станет раем,
будем в нём беспечно поживать вдвоём.

этой весной будет холодно как никогда.
станут заметнее скулы, острее ключицы,
страх одиночества выльется в тягу напиться,
и заискрят перегруженные провода.

держишь меня на крючке, подцепив за ребро.
это безумие. знаешь стокгольмский синдром?
эта зависимость хуже солей и травы:
с них ещё слезешь, а вот с человека - увы,

Бабушка расчёсывает волосы
Старым деревянным гребешком.
Дедушка зовёт меня вполголоса,
Тянет кружку с тёплым молоком.

ты как вино недопитое,
закупоренное, забытое,
больше не вскружишь голову,
не выжжешь теплом нутро.

на мою шебутную голову
раскалённым дождём из олова
ты свалился - и много нового
я открыла в самой себе:

видела в лампочке солнечный свет, блики в окне принимала за звёзды, мне, после серых прокуренных лет, снова открыла и небо, и воздух, и как ровнее тот воздух вдыхать, чтоб не страдать по ночам от удушья. я был готов (или врал?) потроха вывернуть,…

Ещё один виски на ход ноги,
На посошок, как у нас говорится!
Да будут отныне шаги легки.
И пусть мне ночами покрепче спится.

Я так спешила закончить стихи до рассвета,
Что паковала в бессвязные строчки весь свой полночный бред.
Если не знать, что вернуться - плохая примета,
Можно попробовать снова быть вместе пару ближайших лет.

сам себе доктор. всё вроде пытаешься, лечишь
то онемение рук, то несвязанность речи.
вправишь одно, а другое, как знать, искалечишь.
не намного и легче.

Мне тебя не хватает как воздуха в душной комнате,
Без окон, дверей, щелей, с потолком в копоти.
Как глубокого вдоха – влюблённой грудной полости.
Как последнего шанса спастись на краю пропасти.

Прыгай в закат с разбега,
Пой на рассвете птицей.
Девочка, верь мне, небом
Лучше всего лечиться.

Я верю в чудеса под Новый год.
Хоть крохотные, как в руках - синица.
Пусть то, чего желаете - придёт.
А то, чего боитесь - не случится.

Знаю, что вовсе не выход громить этот дом,
Лечащий хуже, чем стены больничного бокса.
Я запиваю тебя суррогатным вином
И заедаю дешёвым аналогом кокса.

Либо раздавит тоска, что растёт не по дням,
Либо свобода, граничащая с одиночеством.
Пусть я не верю ни людям, ни календарям,
Тянет к тебе, и бороться мне с этим не хочется.

мой кареглазый темноволосый дьявол
пахнет развратом, не признаёт оков,
курит до фильтра, ищет беды и славы,
равно не терпит слёз и моих стихов.

Ехать в плацкартном вагоне. Забыть в квартире
Выключить свет. Не оставить друзьям ключа.
Слушать в наушниках первый альбом Земфиры
И продолжать улыбаться простым вещам.

и не шутится, и не плачется, и не колется под ребром.
сколько верила, сколько мерила подлецов-лжецов всё добром.
каждый душу мне выворачивал, сердце пробовал на излом.
я разрушена, я растрачена, да и, видимо, поделом.

Мы так сроднились друг с другом, что некуда ближе.
Тесно вдвоём, но вот только и врозь невозможно.
Осень доверчивой сукой ладони нам лижет.
Спорим, что первая будет, кто их и обгложет.

Приходи. Я сварю тебе крепкий, заманчивый кофе
С ароматом любви и нотками светлой тоски.
Очень жаль, что среди лицемеров и низменных копий
Нелегко разобрать, с кем поистине станем близки.

Я сбегала к нему отовсюду. И ото всех…
Уходила от самых лучших и даже верных.
Я любила его? Он, скорее, мой тайный грех,
Неподвластный богам ни одной [мне знакомой] веры.