Вера Мамедова

Колется, стонется где-то под сердцем.
Воет бессонница, некуда деться.
Хваткой морозною сковано время.
Баба бесхозная– чертово семя.

Средь гор скалистых, облачных вершин,
В долине водопадов и лугов,
Страна раскинулась, а путь был к ней один–
На крыльях шалых, яростных ветров.

Рваную душу сосновой иголою штопала .
Листьев кленовых заплаты на дыры ставила.
Вился октябрь вьюном вокруг да около.
По первопутку в гости к зиме наладилась.

Я падаю в пожухлую траву
Листом покорным, потерявшим древо.
Легко и невесомо мое тело,
Что станет пеплом к новому утру.

Корабль шел на дно и рычал капитан:
"Сто тысяч русалок в дырявое брюхо!"
"Спастись не дано– завывал ураган–
Судьба обманула, продажная шлюха!

Зимний вечер, ночь в окошке,
На коленях зябких кошка
Молча калачом скрутилась–
Гладь хозяйка, сделай милость!

Звонок прозвучал словно в выстрел в висок,
И гром прогремел с прежде ясного неба.
–Она умирает, у вас пять часов
Приехать, проститься.

Книжный шкаф покосился с любимыми книгами, позабыт, позаброшен, зарос паутинами.
Я делами опутана, как блаженный веригами,
Не читаю, не думаю вечерами полынными.
И поется не в тон, не живется, не дышится.

Тонкие ручонки, худенькие плечики,
Два провала черных вместо глаз у девочки.
Вывезли по Ладоге из блокады огненной
С сотнями таких же, голодом обглоданных.

Она забыла буквы и слова,
Поёт, тихонько воя по-собачьи.
Она жива, пока еще жива!
И глядя на меня нередко плачет.

Калитка старенькая жалко покосилась,
Скрипит тихонько ржавою петлей.
Моя деревня, впавшая в немилость,
Немым укором в снах передо мной.

Ее детей, пропахших молоком,
Засыпали за домом в черной яме.
Пищали тонко, тявкали и звали,
Пока она скулила под замком.

В простывшем парке средь Февральской стужи
Мужчина сел на лавку, посерев.
Сердечный приступ. Никому не нужный, он уронил мобильник в грязный снег.
И уходил, того не замечая,

Котенок был худой и грязный,
Вонял помойкой безобразно,
С заплыших глаз слеза катилась,
Один сплошной и жалкий минус.

Наши на море. На белом, на черном, на красном.
Хлопают стяги и пристань прощается с бортом.
Женщинам горе–неметь в ожиданьях напрасных.
Новый поход, и свидание с Богом и чертом.

Мы с тобою не виделись целую вечность,
Зоопарк карантина.
Каждый сам.
Платим жизнью за чью-то чужую беспечность

Вы были пани? Стали просто шлюхи–
Еврейское отродье для врагов.
Освенцим вас сожрать давно готов,
Из камер газовых не улететь и мухе...

Уходит эпоха веселого смеха
Где я непоседа, где я неумеха,
Где мамина доча, где слезы рекою,
Когда вдруг заноза–ну надо ж такое!

В круговерти бессмысленных дел
Время сыплется серым песком.
В мире грешном положен предел
Каждой твари– Вселенский закон.

Я не дыша, коснусь твоих ресниц–
Они– тень крыльев бабочек воздушных.
Замрёт душа, и в упоеньи– ниц
Я пред тобою опущусь послушно.

Воронёнок граненым клювом стучит в стекло.
Он не верит в приметы.
Он попросту хочет жрать.
Полоумною птицей спешу отворить окно,

Я не поэт, я только лишь учусь
Свивать слова в святые рифмы нити.
И небесам отчаянно молюсь:
Быть честной пред собою помогите!"

Ложатся строки на постель
Из белизны бумаги тонкой.
Я с удивлением ребенка
Качаю эту колыбель.

В саду восточном пышном и густом,
Где шапки роз целуются с росою,
Один павлин с роскошнейшим хвостом
Вещать решил,  любуясь сам собою.