Семен Кирсанов

Браслеты —
остатки цепей.
И в этом же роде, конечно,
на ручке покорной твоей

Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил...)

Мой родной, мой земной,
мой кружащийся шар!
Солнце в жарких руках,
наклонясь, как гончар

Умоляют, просят:
— Полно,
выпей,
вытерпи,

Роза, сиделка и россыпь румянца.
Тихой гвоздики в стакане цвет.
Дальний полет фортепьянных романсов.
Туберкулезный рассвет.

Я пил парное далеко
тумана с белым небом,
как пьют парное молоко
в стакане с белым хлебом.

Каждому из нас
страна иная
чем-то край родной напоминает.
Первый скажет:

Я надел в сентябре ученический герб,
и от ветра деревьев, от веток и верб
я носил за собою клеенчатый горб -
словарей и учебников разговор.

— Именительный — это ты,
собирающая цветы,
а родительный — для тебя
трель и щелканье соловья.

Танки,
танки,
танки...
Здравствуй, наша сталь!

На паре крыл
(и мне бы! и мне бы!)
корабль отплыл
в открытое небо.

Зеркала —
на стене.
Зеркала —
на столе.

Я год простоял в грозе,
расшатанный, но не сломленный.
Рубанок, сверло, резец -
поэзия

Смерти больше нет.
Смерти больше нет.
Больше нет.
Больше нет.

Я пришел двумя часами раньше
и прошел двумя верстами больше.
Рядом были сосны-великанши,
под ногами снеговые толщи.

Расчлененные в скобках подробно,эти формулы явно мертвы.
Узнаю: эта линия - вы!
Это вы,
Катерина Петровна!

Вторая половина жизни.
Мазнуло по вискам меня
миганием зеркальной призмы
идущего к закату дня.

Иду
в аду.
Дороги -
в берлоги

Моросит на Маросейке,
на Никольской колется...
Осень, осень-хмаросейка,
дождь ползет околицей.

На новом
радиусе
у рельс метро
я снова

Теплотой меня пои,
поле юга - родина.
Губы нежные твои -
красная смородина!

Один я иду
горами
по влажному льду
и снегу.

Освободи меня от мысли:
со мной ли ты или с другим.
Освободи меня от мысли:
любим я или не любим.

Быстроходная яхта продрала бока,
растянула последние жилки
и влетела в открытое море, пока
от волненья тряслись пассажирки.