Алексей Сурков

Каюсь. Музу мою невзлюбила экзотика.
Не воспитанный с детства в охотничьих играх,
Мой герой не ходил за Чукотку на котика
И не целился в глаз полосатого тигра.

На голубых полях воздушных трасс,
Сливая голоса, поют моторы.
Попутным ветром провожают нас
Родной страны весенние просторы.

Время, что ли, у нас такое,
Мне по метрике сорок лет,
А охоты к теплу, к
Хоть убей, и в помине нет.

В смятой фуражке,
Кряжист,
Бородат,
Вылез на бруствер

Видно, выписал писарь мне дальний билет,
Отправляя впервой на войну.
На четвертой войне, с восемнадцати лет,
Я солдатскую лямку тяну.

Разлапые липы,
Зеленые клены.
На запад,
На запад

Стыдливый подснежник
Над прелью весенних проталин.
Набухшие почки
Готовы пробрызнуть листвой.

«Вахт ам Райн» внизу гнусит гармошка.
Темень.
Тень немецкого штыка.
В полночь старый черноморец Кошка

Этот случай был в пятидесятом.
Распалясь, в один из летних дней
Вы меня назвали азиатом,
Уколоть желая побольней.

Горизонт, оттененный отрогами гор,
Синей дымкой подернут слегка.
В паутине каналов, прудов и озер
Янцзыцзян — Голубая река.

Глаза Христа-спасителя кротки.
Поет орган о мире и о счастье.
Затянутые в хаки штабники,
Давясь, глотают пресное причастье.

Ещё не зная дня и часа,
Когда наступит торжество,
Над Волгой и в степях Донбасса
Мы свято верили в него.

Знойная ночь перепутала все
Стежки-дорожки.
Задорно звенят
На зеленом овсе

На площади у вокзального зданья
Армейцы месили слякоть.
В глаза целовала в час расставанья,
Давала слово не плакать.

Каррарского мрамора белые блоки.
И мышцы в намеке, и лица в намеке.
Мятежная сила невольников Рима
Рождается в камне, могуча и зрима.

Чужих указателей белые стрелы
С высоких столбов срывают бойцы.
Над пеплом сырым, по ветвям обгорелым
Тревожно снуют погорельцы-скворцы.

День к вечеру клонился. Чуть дрожа,
Зной обтекал сухого пепла горы.
Поодаль от пустого блиндажа
Привал разбили под стеной сапёры.

Над лесом ранняя осень простерла
Крыло холодной зари.
Гнев огненным комом стоит у горла
И требует:

Человек склонился над водой
И увидел вдруг, что он седой.
Человеку было двадцать лет.
Над лесным ручьем он дал обет:

В дни,
когда изо всех подворотен Америки
исступленный,
яростный

Мы не дрогнем в бою
За столицу свою.
Нам родная Москва дорога.
Нерушимой стеной

Леса пожаром осени горят,
От северного ветра порыжев.
За косогором, сорок дней подряд.
Пылает старый русский город Ржев.

Трассой пулеметной и ракетой
Облака рассечены в ночи.
Спи ты, не ворочайся, не сетуй
И по-стариковски не ворчи.

Вспомни ночь, метельную, шальную,
Вспомни домик на краю села.
Как в семью знакомую, родную,
Ты в блиндаж к разведчикам пришла.