Илья Фаликов

Старуха кричит на старуху,
проруха кричит на проруху,
кто мать, а кто дочь — не понять,
и глазу сработать непросто,

Танцующей походкой
а ля Борис Бугаев
пришел, идя за водкой,
на сходку раздолбаев.

Барахолка на развалинах Арбата.
Зоопарку подражает барахолка:
волка выкормили, пасть его щербата,
и зеленкой бакса пахнет волчья холка.

Трава над головой, а голова в тумане
печали вековой.
Звенит во все концы трава Тмутаракани,
пчела над головой.

Не отнимут у тебя твои Курилы
пробужденные японские могилы,
дышащие там.
Там, где джунглями зарос дворец микадо

Из воздуха уходят очертанья
любимых лиц,
народного не слышится рыданья
в руладах птиц.

Поет металлочерепица
От легкого прикосновенья
Зари, когда уже не спится
Всем мастерицам песнопенья.

Эта дольче вита.
Было ее мало.
Едено и пито
вряд ли небывало.

С саксофоном в зубах музыкант небесплатный,
заиграв ввечеру о любви незакатной,
замолчит и заплачет навзрыд,
ибо рядом, исполненный небесталанно,

На пешеходном переходе сидит все время эта птица —
привычно при любой погоде ей в черном зеркале светиться,
и в лобовом стекле, разбитом ее большим воображеньем,
она над мрамором-гранитом

Академик Саврасов застрял на Хитровке.
Тонет редкий прохожий в воронке метели.
Ни огня кочегарки, ни белой головки,
ни дворовой вакханки в пуховой постели.

Снег отдает апрелем, за воротник текущим,
дни превратились в кашу —
кто ее расхлебает? Нет никого в грядущем,
все побежали в кассу.

Никуда не привел ты меня, Моисей.
Сорок лет проскочило впустую.
Надоел ли пейзаж, не сочту ли путей,
с кипарисом ли путаю тую —

Топай на пруды. Не спится сутками —
отоспись с открытыми глазами:
эти конькобежцы станут утками
по весне и даже лебедями.

Слушай, мы пили недолго утреннюю благодать.
В Каспий впадала Волга, хочется ей впадать.
В смысле — проснешься утром розова и бодра,
ибо морское ложе — след от ботфорта Петра.

Хмель полыни, степная настойка,
черный доктор — скворчиная рать
в тишине, усеченной настолько,
что и тишью ее не назвать.

Достукаться. Добезобразничать. Выйти с земли
в иные пространства, минуя речные пороги,
где предки разбойничью славу свою обрели,
кусок Византии таща для дизайна берлоги.

Я книгу “Книгой лирики” назвал
не оттого, что круг названий тесен, —
войдя во тьму времен, как в кинозал,
я видел на экране книгу песен.

Исчезнет молчанье, прорвется плотина,
За майскую сказку наступит расплата.
Откуда же эта печаль, Диотима,
В ночах Лангенбройха, в ночах Куфферата?

Сверкнула молния из-под земли.
Обмотку кабеля, видать, пробило.
Там дети, дети, дети, дети шли.
Их не задело. Страшно было.

По всему побережью худые путанки
развесили груди.
Сейнер “Норд” возвращается после болтанки,
пират без орудий.

Мы еще немало растревожим
Муравьев в их башнях вавилонских,
Птиц небесных, стад людских и конских.
В общем, экологии поможем.

Что ни ровесник — черты подворотни, детдома,
гладких немного, а сытых по пальцам сочтешь.
На карфагенских камнях отпылала Дидона,
пламя ее подпалило астральный чертеж.

Густо растут на березах вороны,
гроздья ворон,
черные вдовы, кромешные кроны,
гул похорон.