Зеркало держит Эрот перед ней и в стекле его хрупком

Зеркало держит Эрот перед ней, и в стекле его хрупком

Вечное золото кос, вечное небо очей.

А на ковре, у колен, у разымчивых этих и сильных,

В руки лицо уронив, скорбная дева сидит.

«Горе мне! Горе мне! Где, где ночей моих гордая хладность?»

— Что с ней? — подруги вокруг шепчут, лукаво смеясь. —

«Только и было, что раз — это под вечер было, у храма —

Мимо идя, на меня ветреник этот взглянул.

Только и было всего… Да еще в состязании лирном…

Слышу, — подруги ко мне: „Твой, Мнаседика, черед“.

Вышла, и к струнам едва я певучей рукой прикоснулась,

Как раскалились они: он в этот миг подходил.

Глаз не спуская с меня, затемняемых мраком желанья,

Розу поднес он зачем смуглую к самым губам?

Как я запела? О чем? О, соперница — роза! О, губы!

Сафо нахмурила бровь. Что мне до гнева ее!

О, как, должно быть, жесток этот рот и горячий и влажный…

Разум во мне помути! Дай мне его позабыть!

Жжет меня ложе в ночи. Лишь глаза я закрою, я вижу

Губы и розу, и вновь розу и губы его…

Что же мне делать, скажи, чтобы их, неотвязных, не видеть?»

— Мудрая словом одним ей отвечает: «Целуй».

1922 г.