Я иду, созерцая себя. Город нервно линяет...

Я иду, созерцая себя. Город нервно линяет

первым снегом по скверам, иззе́лено-чёрно-белесый.

Если судить по гомону птичьей стаи -

у птиц понимания, в общем-то, ни бельмеса,

о том, куда и зачем они улетают,

срочно снимаясь с родного обжи́того места...

Я бреду пилигримом в ночи. Пилигримы не ропщут.

Фонариная рябь проявляет на старом асфальте

первой наледи зыбкий налёт. Осень силится вотще

удержаться на ветках осин. Но уже мёрзнут пальцы.

Поднимая глаза, вдруг невольно подумаешь: "Отче!

Нас просили стараться... Ну сколько же можно стараться!?"

Так дойду по последних седин. А возможно - до ручки

Той двери, за которой, известно, не и́мут срама.

...Отражается будто среди Cavalli и Gucci

Славный старый фонарь - в нём растеплилась нитка вольфрама:

Но de facto фальшиво подмигивает проституткой

Барахлящим диодом почти неживая реклама.

Города, города... порыжевшая главная площадь

воссияла крестом, расплескалась мозаикой названий.

Я топчу лоскуты позолоченной, радужной ночи,

на привычном маршруте - от кинотеатра до бани.

Бог ослеп. Но однажды найдёт каждый город наощупь,

и прочтёт огоньки, что разбросаны точками Брайля.