Привет Лев

Каждый день будет клоном
таких же дней,
пусть не слышит, как я
не люблю её,

Я брожу самой голой и самой странной
по квартире со старым холодным полом,
отражаясь на брюшке у всех бокалов,
в белом танце руками сжимая воздух.

Напиться, чтоб выблевать вместе с вином тебя,
чтоб чёрную хтонь головы отпускать легко.
Пусть «нитью незримой нас намертво сшила игла»,
как больно тебя вырывать с концом.

После стольких лет на губах «Всегда»,
прижимает усталость всея к земле.

Ты, наверно, устало биться о скалы,
ожидая ответа от стройных глыб,
вековые гиганты привыкли не улыбаться
и стихию привыкли собой дразнить.

Я жёлтый не любил, ведь он к измене,
зато любил октябрь просто так,
мы застывали без какой-то цели,
(во мне без цели стыла пустота).

***
канонадами мысли, трактовкой убогой смысл,
изречённое – ложь, правда жизни – она напасть;
я когда-то в стихах растворялся и ненавидел,

Какая ты, о Боже, ну какая,
глаза – озёра в трескоте цикад;
ты размышляешь, хмуря тонки брови,
тебя хочу

Зверёк осунулся, устал и заболел,
не знал, как скалиться и как ему рычать,
он никогда, по правде, не умел –
любил смотреть и слушать

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
и утром в окно залетела примета на смерть.
Ты знаешь, далёко-далёко на озере Чад…
ходили не мы, чтоб теперь по-другому смотреть.

Я ввалился на праздник, свободный, но сжатый в кулак,
я мог только мычать средь веселия громогласных,
означающему означаемым не бывать,
размыкается план выражения и содержания.

...родился я позже – когда застыл,
найдя в твоём темени мир и дом;
тепло обживалось в литой груди

Опостылели листья деревьям, пусты перроны,
созывает унылая осень промокших своих гостей,
чтоб расстаться. Расстаться последнею ветвью зелёной,
ею вслед, что платком, помахать, без тоски и без слёзных речей.

Такой дубак стоит не шелохнётся
февраль мудак достал уже реву
замёрзла пыль на полках и комоде
скрежещет воздух отравляет слух

Ты поёшь мне о том, что устала взросло,
с нерастраченной нежностью в виде отравы
мозга. Я тебя обнимаю, ты засыпаешь,
просыпаясь ребёнком, стоящим на перекрёстке.

«Рёбрами прикрыв чёрную дыру»,
двигаюсь один, свой приют ищу,
вакуум внутри и снаружи он,
где-то есть миры, где-то есть покой.

Если хочется мир повидать весь,
маршрут посвятив любви,
не жалеть, что утратил себя самого
иль навязанный кем-то повальный смысл, –

Ночь.
Улица.
Фонарь.
А где ты

Иссякают слова,
и вода отупляет камень.
Я простужен.
Сопливая осень сопит: так можно:

Струится воздух приоткрых губ,
вокруг скотинятся цари и голытьба,
мы механизм. Я был – правдоруб.
Рубила правда с голого плеча.

«Как бы ни унижал себя этот гигант, какими бы бренными лохмотьями не прикрывал свое могучее тело, всегда в нем виден Зевс, от мановения бровей которого дрожит весь Олимп».
«Да! Все пустое, все обман, кроме этого…

За чашкой чашка, светом полон мир,
под утро солнце – розовый атла́с.
Я в кипятке варил чужую жизнь –

Стану последним пазлом в пустых объятиях,
так подходящих шероховатостью всех краёв.
Войд обнимает тепло, он, царящий, здравствует,
он накрывает таких же, как я, чудаков.

...Под усталостью век невозможность любить других,
под рубашкой упругость и жар молодой поры;
я пошарил на полках и вынул себя живым: