Айседора

Грязная Сена забрала себе всё её счастье,

А потом выплюнула обратно искореженное авто.

И еще крошечные мертвые тела в мокрых платьях

Вместе с няней в нелепом дешевом пальто.

Бледные детские лица без жизни и без испуга.

Светлые кудри липнут к закрытым навеки глазам.

ТелА лежат на столе в прозекторской, и ни звука

Ни у кого в знак сочувствия к именитой мадам.

Айседора застыла. Боль рвётся и давит в рёбра.

ПудОвая тяжесть в теле и нечем дышать.

Если мир отвернулся и стал настолько недобрым,

То зачем ей отныне вообще танцевать?

Ничего больше нет. Даже слов. Даже движений.

Лишь инерция. Слепота от слёз. Пустота. Алкоголь.

Как же безумно хочется верить в чудо и воскрешения.

Не врите матери. Время не лечит боль.

И вот в чужой холодной стране в поисках силы и света

Она видит похожий как у сына Патрика завиток

В золотой голове незнакомого молодого поэта,

Словно мало глумился над ней в Париже злой рок.

Улыбчивый русский голубоглазый наглец и красавец

Не знает английского, но лезет её целовать.

Без перевода Айседора чувствует, что этот мерзавец

Её обманет. Но Патрик жив. Только это ей важно знать.

Патрик был бы таким же, если бы выжил и вырос,

Говорит Айседора себе, оправдывая свою любовь,

И всё ей кажется в Есенине милым: и рубаха на вырост,

И чужеземный ритмичный звук его непонятных ей стихов.

Ничего больше нет. Ни боли. Ни слез. Лишь сцена.

Танец освободившейся от оков осиротевшей души.

Твоя старая девочка Дунька вернётся в Париж, Есенин,

Ты ей помог. Прощай. Будешь скучать – пиши.