По метлам, девоньки
Написано на ЗФБ для команды WTF WW II 2015.
Спецквест, мифо!AU.
Вечер разгорался над расположением сорок шестого сестринского летного полка, прозванного что среди своих, что меж врагов «Ночными ведьмами». Полк взаправду был ночной, и работа их была – разведка, охранение да диверсии, потому летучие девы на прозвище не обижались. А иные вовсе ухмылялись радостно: ведьмы и есть, о чем говорить, вот сейчас боевую задачу огласят – ворог и узнает, какие мы есть ведьмы. Если кто жив останется.
Чем гуще делались сумерки, тем больше собиралось летуний вокруг командного пункта, каждая при своей метле. И девицы, и молодухи, самых разных кровей и всех вер, какие ни есть меж Бугом и Енисеем. Танька и Сонька – неразлучные подруги и напарницы, Зоя-гречанка от ближнего берега Понта, Ривка из жидовского местечка Тойгеле, что под Менеском было, Янка-ляхинка по прозванию Белая Панночка – взаправду белая, что волосом, что лицом, да с голосом колдовским, над убитыми своею рукой власть дающим, младших полдюжины – позавчерашнее пополнение. Помалу и другие подтягивались. Кто молился одними губами, кто пел втихую, без голоса, кто склянку наговорной водицы по девятому разу прилаживал, чтоб кропить удобней было, ежели нетопырь встретится или там оборотень. И все ждали, когда выйдет на командный Гликерия-гамаюн, начальник штаба, и скажет, куда да зачем лететь.
Сонька и Танька урожденными ведьмами не были. Куда там – городские, из «чистеньких», сонькина мать – так и вовсе поповна, госпитальная полухозяйка. Сонька поначалу тоже при госпитале старалась: обмой, отмоли, подай-принеси, ну и что там еще доверят девице не на возрасте. Танька в тот же госпиталь в услужение подалась, и было ей в тот день, когда контракт подписала, неполных шестнадцать: в девки-побегушки стара, в ключницы да приказчицы молода, а в сиделки да няньки-госпиталки самое то. Там и познакомились, там и пообвыклись друг к другу.
О небе, конечно, даже не думали – мужское дело, суровое, не всякий финист больше пяти лет вынесет. Да и о чем говорить, если крыл Господь людям не дал, то ли дело – урожденные сирины да гамаюны, ангеловы дальние прапрадочери. Вот как в Книге Книг сказано – «и сходили сыны божии к дочерям человеческим...» Оттого и гамаюны стали рождаться, и сирины, и иные многие. Аспиды, против коих воевать вышло, бают, той же небесной крови, только не от верных сынов божиих, а от падших, отступивших, отца своего небесного отрекшихся.
Ну да об аспидах тех разговор особый. А девы-гамаюны среди людей рождаются, среди людей растут, а Дары лишь на одиннадцатый год приять могут, редко-редко на десятый. Допрежь того их, гамаюн, и по глазам не распознать. Вот разве что песенницы они с детства рубашечного, так ведь песня – не признак, песенницами и простые люди бывают, и русальи крестницы, да и прочих всяких мало ли. А как развернутся крылья у гамаюн, да как зазвенит в голосах отзвук Гласа Создателева, так и начинается их истинное учение и полная служба Отечеству. Родителям кровным только письма и остаются, да редко если на побывку крылатая дочерь явится. Одна им радость – никогда гамаюны да сирины единственными дочерьми не бывают.
В сорок шестом сестринском дева-гамаюн штабом начальствовала. Ее, Гликерию, еще в самом начале войны аспидовым огнем опалило, да так, что крыла она сложить полностью не могла уже, и летала не помногу да не подолгу. А все ж не бывает так, чтоб урожденная гамаюн службу живой оставила. Вот и досталось ей – летуний бескрылых пестовать, по картам да по звездам путь им размечать, рассыпать приказы полной горстью и ждать, ждать. Оно известно – кого гамаюн ждет, тому все шансы вернуться выпадают, сколько ни есть, а по кому сирин плачет, тому умирать будет легко. Оттого никогда дева-сирин в штабе не служит, а только в госпитале да при часовне полковой. Примета, бают, такая, что сирин-плакальщица в штабе – к большим потерям.
А вот если посылают сирин плакать по ворогу, так можно заранее наступление готовить. Не выносят аспиды да цверги сириновой песни. Только и сирины для аспидова огня уязвимее прочих, одного прикосновения довольно, чтоб камнем дева-птица вниз рухнула. Потому редко посылают сирин петь над вражьим станом, только если совсем уж продыху нет от аспидовой злой силы.
Аспидами врага прозывали по большей части за знамена – четыре черных змея коронованных на алом полотнище сплетались в крест, и крест тот катился противусолонь. И на повязках нарукавных, и на шевронах у людей этого знамени были змеи-аспиды, когда четыре, в крест ставшие, а когда и один, хвост свой кусающий. Были там и истинные аспиды, змеечеловеки с незримой короной на челе и с чешуей черной под мундирами, с орденскими знаками «Аненербе» на петлицах, но кто их видел – редко мог рассказать: живых те аспиды оставлять не любили. Нетопыри, вервольфы-перевертыши и черные цверги, что навроде уральских подгорных мастеров, и те змеиные знаки носили, потому как главный у них был – самый что ни на есть истинный аспид, росту малого, с чешуею не черной, а цвета тусклого чугуна, зато с короной яркой, как раскаленное железо. Баяли, такие слова особые знал тот аспид, что никакая сила его не могла пересилить, и ни одна тварь из обладающих душой не могла против него вровень встать. Оттого, баяли, аспид этот и поднялся весь мир покорить, Золотого Змея алтайского в песок золотоносный развеять, Йормуна-стража Северных морей под себя подмять, что не чуял себе равного противника. Разве что, баяли, Мессия, о коем жидовские мудрецы пишут, мог бы его одолеть, да не пришел еще срок тому Мессии. Но что Господу под силу, то и человеку даровано быть может, а потому хоть и пришлось от Буга отступить почти до самой Волги, все же сдаваться негоже выходило. Потому все больше сыновей и дочерей человеческих вставало под воинские знамена, и Дарами наделенных, и простых смертных. Кто по зову Отчизны, по призыву старейшин родовых, а кто и крови за кровь взыскуя по праву и долгу.
Вот уж у кого личный счет к ним, к аспидам истинным из «Аненербе», был такой, что никакой меркой не измерить – так это у Ривки-жидовки из второго звена. Им, аспидам, жидовья кровь очень была надобна, а наипаче – девки да молодые женки той крови, потому как верили оне, будто от жидовской ведьмы раз в семью семьдесят лет рождается горгона – аспидова матерь. Змеи у той горгоны заместо волос, змеиный хвост заместо ног, и по одному ее слову все змеи да аспиды, сколь их есть на земле и под землей, в строй становятся да ядом наливаются. Из всего местечка Тойгеле год назад только Ривка и уцелела, да и то потому лишь, что охранник ее с одного взгляда полюбил и из застенка ради любви своей вывел. «Не хочу, – говорит, – тебя горгоной видеть, ни матерью горгоновой, я тебя человеком люблю, а останемся живы – разыщу тебя и к ногам паду.» Ривка про то говорила и плакала: прядь волос у ней от парня осталась, на новую луну Ривка по той пряди гадала, и так выходило, что мертв он, да не мертв, не то заклят. Оттого злее Ривка делалась, что не знала, выйдет ли его выручить, или хотя бы честную смерть подарить – в отдарок за свою жизнь.
А ведьма-то Ривка была сильная, настоящая, не зря весь ее род аспиды на приметку взяли. Седьмая дочь седьмой дочери, да от отца-Знающего, книгу Зогар читавшего и даровитой дочери попускавшего читать. Ривку оттого и не проверяли почти по штабной линии, хоть беглая она, оттого и сразу в сестринский полк определили, да не рядовой-строевой – Защитницей левой руки. А это, почитай, за весь полк она в ответе, потому как стрелять отовсюду могут, а настоящая беда с левой руки да с зенита приходит, никак иначе.
Но вот Панночка Белая голову подняла, вот и Сонька с Танькой лясы безмолвные точить перестали – вышла из штабной палатки Гликерия-гамаюн. Крыла развернула в полмощи, правую руку подняла, и на небе дорожка из звезд осветилась: туда, далее от Волги, в степь. Звеньевые по одной подходили к ней, получая напутствие и цель, и так же по одной возвращались на свои места в строю, пока наконец не прозвучало заветное:
– По метлам, девоньки!
Четверками, строго выдерживая крестовый строй в ползвена, сорок шестой гвардейский сестринский полк уходил на задание.
