Нибергсунн

Раисе naiwen с благодарностью и признательностью.

Кажется, так полагается писать, хотя я ни в чем не уверена. Но этим текстом и вообще этой темой я обязана именно ее постам об истории Норвегии, и прежде всего - "Маленькому" Сопротивлению" http://naiwen.livejournal.com/372252.html. Именно оттуда на меня вышел король Хокон VII, совершенно феерический человек, тем более невероятный, чем больше я о нем читала.

Хотя, конечно, "история о том, как король сбежал от гитлеровцев на лыжах" - далеко не единственная история, о которой стоит знать. Но о крепости Оскарберг, о демарше школьных учителей, о "русской маме" и "сестренке Маргарет" я, может быть, тоже когда-нибудь смогу написать. Если сумею подобрать слова, достойные трудов прекрасной и мудрой женщины, с которой все это началось.

Норвегия, Нибергсунн, 11 апреля 1940 года. Вечер.

Ранние сумерки расползались по деревне Нибергсунн, заставляя жителей зажигать свет. Вот озарилось окно Людвига – деревенского пастора. Вот бакалейная лавочка погасила огни, и почти тотчас же свет замелькал в окнах жилой части домика. В двухэтажной деревенской гостинице тоже вспомнили об освещении, тем более что хозяева уже подметили: важный постоялец не отрывается от работы до глубокой ночи.

Да и работа у него была особенная.

Почти шесть часов прошло с того мгновения, как король Хокон VII надиктовал секретарю ответ на депешу немецкого посла Брейера, и доктор Кот, министр иностранных дел, этот ответ передал: "Если у господина посла Германии имеются конкретные предложения, министр иностранных дел готов их выслушать и представить на рассмотрение короля Норвегии". Полсуток миновало с тех пор, как король отказался отвечать на требование Нового Правительства вернуться в столицу: капитану Иргенсу пришлось уехать даже без формального письменного отказа. Сутки – с переданного через радиостанцию Эльверума обращения правительства.

Далекий низкий гул заставил короля Хокона VII и его приближенных сперва встревожиться, а затем броситься вон из гостиницы, дававшей им приют последние несколько дней. О документах государственной важности король не привык беспокоиться, всецело доверяя своему секретарю (и, заметим в скобках, секретарь не подвел своего короля – истинный скандинав, у которого все хранилось в идеальном порядке, и который менее чем за полминуты сумел собрать все необходимое). Хокон задержался лишь для того, чтобы бросить несколько слов хозяину гостиницы, столь же гостеприимному, сколь и преданному, и его жене, подававшей такие вкусные обеды. Хозяева гостиницы оказались понятливыми. Жаль, что невозможно было так же быстро предупредить всю деревню.

Когда немецкие самолеты показались на горизонте, король со свитой были уже в лесу, надежно укрытые от самого острого взгляда, даже усиленного лучшей цейссовской оптикой. Несколько жителей Нибергсунна стояли здесь же, задыхаясь от страха, и их было слишком мало.

Норвегия, Эльверум, 10 апреля 1940 года. Поздний вечер.

Радиоволны – незримое, но оттого лишь более могущественное изобретение человечества. Голос короля Хокона, знакомый едва ли не каждому норвежцу, разносился их силой и властью по всей Норвегии, и каждый подданный мог слышать признания и призывы своего монарха.

– Что касается лично меня, — говорил король, — то я не могу принять требования Риббентроппа и Брейера, сиречь требования Гитлера, руку которого они держат. Это совершенно противоречит моему пониманию королевского долга. Почти тридцать пять лет назад вы избрали меня королем Норвегии, я принял ваш выбор, признал вас своим народом. Потому сегодня я не смею предать ни вас, кому я клялся в день коронации, ни сами эти клятвы. Я не могу назначить никакого правительства во главе с предателем Квислингом – человеком, к которому, насколько мне известно, не питает доверия ни стортинг, ни вы, мой народ.

Король перевел дыхание, – можно было не сомневаться, что этот вздох слышала вся страна, – и продолжал.

– Я не считаю достойным вынуждать правительство принимать решения на основании одного только моего мнения. Я в полной мере понимаю все доводы в пользу подчинения немецким требованиям, начиная с войны, в которой норвежцы уже начали платить жизнями за свои убеждения. И если правительство будет вынуждено принять именно такое, горькое для меня решение, единственное, что останется для меня возможным – отречение от престола.

Король замолчал, с видимым усилием расцепил сжатые пальцы, выудил из нагрудного кармана платок и вытер взмокший лоб. Как всегда, Хокон VII обошелся без подпорок в виде заранее написанной речи, но сегодня он волновался больше обычного. Шутка ли – фактически официально объявить войну более сильной и агрессивной державе, эту войну уже почти выигравшей!

С полминуты в радиостудии царила тишина. Затем королевский секретарь откашлялся и громко, торжественно зачитал документ, впоследствии получивший известность как "Эльверумский мандат". Согласно этому документу, норвежское правительство, успевшее покинуть Осло во главе с королем, оставалось полноправным правительством и в изгнании, получая дополнительные, весьма обширные полномочия до окончания войны. Любое правительство, которое будет благоугодно сформировать немецким оккупационным властям, объявлялось заведомо нелегитимным, и его указам следовало сопротивляться со всей возможной силой и изобретательностью.

Норвежцы двумя днями ранее уже пережили час позора, когда майор Видкун Квислинг ворвался на центральную радиостанцию и объявил себя главой нового правительства – правительства, лояльного гитлеровской Германии. Норвежцы хотели услышать своего короля: неужто и он признает вторжение мерой защиты от Англии, а Квислинга – героем?!

Норвежцы услышали.

Норвегия, Нибергсунн, 11 апреля 1940 года. Вечер.

Самолеты стремительно приближались. Несколько минут – и вот крестообразные силуэты уже накренились в пикировании. Звено "Юнкерсов" состояло всего из трех боевых единиц, но каждый нес больше полутонны бомб, и этого оказалось более чем достаточно для крошечной деревни.

Земля буквально поднялась на дыбы. Огонь расплескался по единственной деревянной улице Нибергсунна, врываясь в дома, с ревом пожирая крыши и ставни, с неменьшей жадностью набрасываясь на людей. Сбросив свой адский груз, "Юнкерсы" снова задрали носы в зенит – но секунды надежды истекли, и немецкие пилоты развернули машины для штурмовки. Именно в ту минуту, когда перепуганные люди пытались вырваться из горящих домов и бежать в лес.

Крупнокалиберные пули вырывали из тел куски плоти, вколачивая беглецов в снег. А в нескольких сотнях метров по другую сторону спасительной черты стоял по колено в снегу король Норвегии Хокон VII, урожденный принц датский Карл Кристиан фон Глюксбург. Король смотрел, как гибнут его подданные, виновные только в верности своему правителю, и запоминал происходящее до малейшей детали.

Фру Хансен, круглолицая жена бакалейщика, пролетела по улице, обеими руками обхватив – ребенка? кошку? никто из гостей злосчастной деревни не знал, велика ли семья Хансенов. Пули настигли ее уже на полпути к лесу, и голова бедной женщины разлетелась красно-серыми брызгами. То, что фру Хансен так старалась уберечь, при падении оказалось под ней, и оставалось только надеяться, что ни один из немцев не захочет еще раз расстрелять уже мертвое тело – для надежности или похваляясь меткостью.

Седовласый и худой пастор Людвиг появился на пороге своего домика, примыкавшего к кирхе, лишь на мгновение раньше, чем просела горящая крыша. Старик не удержался на ногах и завалился на бок, прижимая к себе Библию, но прежде, чем он сумел встать, пулеметная очередь буквально разорвала пополам и его, и книгу.

Подросток в лохматой шапке споткнулся, когда в шаге от него с крыши рухнула горящая балка, шарахнулся вправо и как-то нелепо подпрыгнул. Впору было бы удивиться этим па, настолько же гротескным, насколько и несвоевременным, если бы из прыжка мальчишка не рухнул в горящий снег уже мертвым, складываясь пополам. Шапка свалилась, и волосы вспыхнули одновременно с ней.

Фрекен Матильда – служанка из гостиницы.

Какая-то старуха вместе с ней – мать, бабка, свекровь?

Рыжий здоровяк, вроде бы с окраины, вроде бы лесоруб.

И еще. И еще.

У короля было хорошее зрение и хорошая память.

Норвегия, Осло, 1927 год.

Небольшая комната в королевском дворце была бы заполнена дымом, как при пожаре, если бы пламенные речи становились пламенем и на самом деле. Король Хокон VII слушал своего министра на первый взгляд вполне благосклонно, однако по спокойному, как у ледяного изваяния, лицу невозможно было прочесть, что он думал на самом деле.

– Ваше Величество, но коммунисты угрожают самой целостности королевской власти! Идеология как коммунистов, так и социалистов прямо отрицает целесообразность монархического строя и призывает к его свержению! Неужели вы не видите, Ваше Величество, сколь необходимо запретить коммунистическую партию или по меньшей мере ограничить их возможность смущать умы честных норвежцев?

Король усмехнулся, приподнял руку с подлокотника кресла, и господин министр замолчал: король изволит говорить. Вот сейчас он согласится с приведенными аргументами, и можно будет извлечь из портфеля заранее заготовленный указ, король поставит подпись... А король всего лишь потянулся за трубкой, неторопливо раскурил ее и лишь тогда ответил:

– Видите ли, мой друг, когда я принимал корону, я обещал быть справедливым правителем для всех норвежцев. Да-да, в том числе и для коммунистов с социалистами. Пока эти честные норвежцы не швыряют бомбы и не режут глотки другим честным норвежцам, они вольны говорить что угодно, лишь бы не нарушали закона. А пока они верны закону и своей стране, я буду защищать их права так же, как и права монархистов...

Министр закашлялся, и дым королевской трубки не имел к этому кашлю ни малейшего отношения.

– Ох, Ваше Величество, как бы с таким подходом они не выбрали вас в какой-нибудь совет или комитет! Вы знаете, как коммунисты любят всякие комитеты.

Хокон VII выпустил колечко дыма и усмехнулся еще более благодушно:

– Пусть выбирают. Это покажет мне меру их доверия и уважения.

Норвегия, Осло и долина Гудбраннс, 12 апреля 1940 года.

Все радиостанции Норвегии с самого утра передавали единственную новость: прежнее правительство уничтожено, король и наследник престола погибли. Страна погружалась в траур; новое правительство покуда не препятствовало этому. Однако многие норвежцы верили в своего доброго короля, и потому вслушивались в радиосообщения весьма недоверчиво: разве кто-то видел короля мертвым? Разве Господь и верность подданных не защитят государя, столь всенародно любимого?

Король Хокон VII уходил на лыжах вверх по долине Гудбраннс и, разумеется, не мог слышать заверений диктора. Он слушал голоса и дыхание своих спутников, не все из которых были готовы к дальнему и трудному походу, и время от времени ему начинали мерещиться пугающие картины: застывшие в нелепых позах тела людей, скованных последним сном, покрытые тоненькой ледяной пленкой незакрытые глаза, пальцы, скрюченные отчаянной мольбой и смертной мукой. В очередной раз поймав себя на подобных мыслях, король встряхивал головой и заставлял себя вспомнить другое, не менее страшное: корчащихся в огне собственных домов женщин деревни Нибергсунн, их черные обгоревшие руки, их глазницы, текущие дымящейся кровью. Разорванное пополам очередью крупнокалиберного пулемета тело деревенского пастора – ровесника самого Хокона, обнажившиеся в дырах от пуль белые неровные ребра. Жирный черный дым над домом, под кровом которого король провел последние два дня в своей стране. Он не смог защитить своих людей. Он должен за них отомстить. Он обязан сохранить тех, кто все еще идет с ним по этой неровной долине. И тогда, как более умелый лыжник и опытный путешественник, король Хокон VII находил нужные слова, выбирал время привала, подсказывал, как лучше разделить небольшой запас пищи, чтобы его хватило хотя бы до следующей деревни. Рано или поздно их группе встретятся отряды норвежских войск, рассеянных и ошеломленных, рано или поздно можно будет попытаться заново организовать сопротивление захватчикам. А если с королем будет добрая удача, то и союзники не подведут. Боже, храни Норвегию...

Снова и снова, переставляя лыжные палки, король повторял имена тех, с кем успел познакомиться в деревне Нибергсунн, и тех, кто сопротивлялся немецким войскам в Оскарберге и на дороге к Эльверуму, и тех, кто оставался в Осло – а значит, мог рано или поздно попасть в тяжелые жернова Нового Порядка. Всех, кого знал, и вместе с ними – всех, кого подразумевали цифры переписи. Они были и оставались его народом. Он верил, что они не подведут его. Ради них он обязан был продолжить войну.