Ксения Гильман

Как на мокрой бумаге в комнате с красным светом,
на тебе проявляется время – и это нужно
принимать, конечно, помня при этом,
что на пленке морщинка не может быть отутюжена.

Мир замер,
остановился, не опустев, –
в нем все на местах
и в броуновском порядке.

Открывается дверь в потолке, а за ней тишина,
немигающий взгляд твоего синеглазого бога –
бесконечное небо из давнего детского сна,
и дорога, бегущая в самое небо дорога.

Век тишины – и нужно его принять.
Претерпевать и растворять, как соль
в теплой воде, пока эти двери над
снова не скрипнут, и позвоночник вдоль

Меня накрывает последний приход
ушедшего лета,
последний привет... Я лежу на траве
по пояс раздета.

Сердце распилил пополам
октября зазубренный диск.
Теплые мои купола –
половинки белой груди —

Сними меня
не, как заношенный свитер,
не, как шлюху на ночь,
а в высоком ключе.

Иди туда, где нет таких, как ты
(где есть такие, там тебя не надо).
Иди туда, где в мертвые цветы
впиваются иголки звездопада;

Тысячи ярких точек, соединённых
еле заметным, вечно живым пунктиром...
Звёзды – фетиш писателей и влюбленных –
снова встают над сонным весенним миром.

...а если я все-таки умру,
возьми с моей могилы цветок
и брось его в толпу,
чтобы узнать, кто следующий...

...боишься вляпаться в любовь?
Чужого просто не возьмешь.
Непозволительно тонка
игла, скребущая винил осенней ночи.

Все
дни
моей маленькой жизни
(именно так, я маленькая,

Ударил раз, ударь еще, ведь я же маятник –
начну качаться и гудеть от боли песнями.
Пусть не тебе – так хоть себе воздвигну памятник…
А чем еще друг другу можем быть полезны мы?

Разведи полушария, словно мосты –
я пройду по воде.
Буду звать тебя: "Где ты, где прячешься ты?.." —
и не встречу нигде.

Потянулись дни, где почти нет нас,
караванами небесных верблюдов.
У них в горбах – живая вода,
они пили ее из древнего колодца,

Мне бы надо тебя отпустить,
от пути своего ответвить,
отрицания выполнив жест,
завернуть тебя в лунную жесть,

Есть дни, когда не хочется писать —
не потому, что в этом смысла нет,
душа пуста, и штиля полоса
несет сигналы с вымерших планет,

Звезда на ветке, тающий зефир
в рождественском горячем шоколаде –
все будет, как захочешь. Этот мир
придумал Бог таких моментов ради.

Лужи, дети, машины, кошки, колокола –
на земле чего только нет...
(Меня)
Я сегодня проснулась рано и умерла.

Лодочки на узкой колодке,
платьице – едва до колена,
сразу (по плечам, по походке)
видно – не святая Елена.

Не подслушивала меня тишина,
не назло мне (до зуда костей) молчала.
Просто мальчик, которому я нужна,
возвращал меня – в оглушительное начало.

...сделала шаг – оказалась внутри тебя
и поплыла, как бутылка с письмом просроченным,
важным письмом, нацарапанным второпях
(высохшей ручкой, разборчивым детским почерком).

Звёздная взвесь оседает в протоках вен,
сердце уже запускает обратный осмос...
Но в родничок, не заживший на голове,
так и сочится ночами чернильный космос.

Надо что-то менять: отрекаться от выцветших истин,
поворачивать вверх по теченью усталую реку,
убирать запятые из тяжеловесных конструкций,
сокращать предложения, времени китча в угоду…