Елена Касьян

Когда в этом городе,
наконец-то, закончатся сумерки,
и длинный колыбельный поезд
вынырнет из пустоты,

Как-то их странно задумали наверху,
В их биографии втиснули всякую чепуху,
Перемешали с толпой, развели по углам,
По параллельным спискам, по разным снам.

Всё пустые разговоры,
Всё советы, да не те.
У меня внутри просторы,
Что лететь бы да лететь.

Этот дымный город, размытый воздух,
где вокзал спиной к пустоте прижался.
— Ты не поздно? – спрашивала.
— Не поздно.

Какой-то город, улица, вокзал,
какой-то день, и месяц, и столетье,
никто не спал, никто не причитал,
уже не взрослые, ещё не дети,

Поскольку
время вычли до того,
как мы в него пытались
просочиться,

Зачем мы пишем так,
как будто остаётся
всего-то и делов, что мучиться и ждать?
Ещё одна луна

Она любила маленькие вещи:
Ключи, булавки, трещинки в стене,
Теряла вечно тонкое пенсне,
которое носила по привычке.

Когда декабрь возьмёт меня к себе,
посадит на колено, успокоит,
малютка-ангел на своей трубе
сыграет что-то давнее, простое…

Город метнётся навстречу тебе вдоль дождя –
запахом мокрой коры, штукатурки, озона..
Собственно говоря, никакого резона
всё это помнить и прятать в карман, уходя.

Когда бы знать, что это будешь ты,
Из отрешённости и немоты,
Где чёт и нечет – то один, то двое –
Но ты другое, господи, другое.

Если кому не спится, так это Насте.
Настя лежит в постели, и смотрит в угол.
В этом углу живут все её напасти,
Страх разрывает сердце её на части.

С точки зрения осени, мир – это стылый ветер,
метаморфоза жёлудя
и пестрота зонтов…
Это тебе показалось, что ты не один на свете.

Если я тебя забуду,
Кто узнает, как всё было,
Как замешивал белила,
Как сурьмою разводил,

Он говорит: «Только давай не будем сейчас о ней,
Просто не будем о ней ни слова, ни строчки.
Пусть она просто камень в саду камней,
И ерунда, что тянет и ноет других сильней

Этот город похож на большой вокзал,
Поезда, как птицы, кричат в ночи.
Но когда я вижу твои глаза,
Всё молчит.

Если кто и смотрел на меня через это окно,
через дырку в стене,
через брешь над моей головою,
то, конечно, не ты, потому что тебе всё равно

Ладно тебе, ладно уже, — говорит, —
Хочешь воды, значит, буду тебе вода,
Переведи только с идиша на иврит,
Из ниоткуда вымани в никуда,

Всё линяет, теряет краски, сходит на нет.
Это просто зима, мой мальчик, и это проходит.
Но пока в поднебесье стучат ледяные ходики,
Но пока не отмёрзли ещё хвосты у комет

Я твой номер наизусть заучила,
В голове его сто раз набирала.
Хорошо, что ничего не случилось,
Просто поезд отошёл от вокзала.

Если богу угодно было нас скрещивать так вот сразу,
Видимо, он далеко не бездарен и далеко не глуп.
Наши дети были бы узкобёдры, длинноноги и большеглазы,
Тонкие пальцы и голени, гладкая кожа, чёткая линия губ.

Юзек просыпается среди ночи, хватает её за руку, тяжело дышит:
«Мне привиделось страшное, я так за тебя испугался…»
Магда спит, как младенец, улыбается во сне, не слышит.
Он целует её в плечо, идёт на кухню, щёлкает зажигалкой.

Этому впрямь могло быть тысячи разных причин —
она звонила ему так же часто, как прежде.
После него она знала добрый десяток мужчин.
— Не любовь, так хотя бы ревность, — думал он с надеждой.

И вдруг стоишь, не понимая,
куда ты шёл,
к кому, зачем…
Всего-то в двух шагах от края,