Огюст Барбье

Луна! Когда-то встарь лучи твои, ясны,
Несли моей душе лишь благостные сны,
Лишь радостный порыв, нежданный и горячий,
Лишь бурный взлет мечты ц пылкости ребячьей.

Как грустен облик твой и как сухи черты,
О Микеланджело, ваятель дивной силы!
Слеза твоих ресниц ни разу не смочила, —
Как непреклонный Дант, не знал улыбки ты.

В ту ночь мне снился сон… В отчаянье, в смятенье
Вкруг сумрачного алтаря
Все шли и шли они, бесчисленные тени,
И руки простирали зря.

Я не могу не петь
Весной, когда тепло и влага
Древесный ствол, очам на благо,
Спешат в листву одеть

Правитель гордый, разумом велик,
Спустил свирепых псов раздора,
Науськав свору их на материк
И океанские просторы;

Придет мгновение, когда листва увянет
И пальцы над строкой в бессилии замрут;
Отныне хор стихий поэту чуждым станет;
Закончен долгий труд.

Ни кротостью, ни негой ясной
Черты любимых муз не привлекают нас.
Их голоса звучат сурово и пристрастно,
Их хор разладился, у каждой свой рассказ.

1
Коль высшим счастьем на земле считают
Блаженный миг, когда, соедини
В огонь единой страсти два огня,

Аббатство мрачное — гигантский мавзолей, —
Омытый Темзою и в глубине своей
Скрывающий гранит, седой и отсырелый!
Гордиться вправе ты блистательной капеллой

Только детям италийской
И германской стороны
Песни лириков слышны,
Трепетанье струн им близко,

О муза милая, подруга Еврипида!
Как белая твоя осквернена хламида.
О жрица алтарей, как износила ты

Расцвели васильки!
Синевы островки
Разукрасили поле.
Нам кричат васильки:

Угольщику, видно,
В жизни повезло!
Всякому завидно
Наше ремесло —

Сейчас во Франции нам дома не сидится,
Остыл заброшенный очаг.
Тщеславье — как прыщи на истощенных лицах

Есть дьявольский котел, известный всей вселенной
Под кличкою Париж; в нем прозябает, пленный,
Дух пота и паров, как в каменном мешке;
Ведут булыжники гигантские к реке,

Когда в Италии искусство давних дней
Потоком ринулось на город вдохновленный,
То не был ручеек — и мелкий и стесненный,
А мощная река во всей красе своей.

Увы, увы! Зачем громады туч нависли,
Запечатляя тень на царственном челе?
Кто злобно возжелал, чтоб олимпийцы мысли
Вослед иным богам исчезли на земле?

Был у меня дружок,
А нынче мне несладко?
Ушел дружок, лишь пробил срок,
Ласточка-касатка.

Сальватор
Завидую тебе, рыбак! Какое счастье
Работать, как и ты: тянуть умело снасти,
Челн на берег тащить и вдоль его бортов

О старый гиббелин! Когда перед собой
Случайно вижу я холодный образ твой,
Ваятеля рукой иссеченный искусно, —
Как на сердце моем и сладостно и грустно…

Мой христианский дух терзает червь безверья,
Но посреди души искусства столп высок —
Сонм высших сил его в священный свет облек,
Как освещает луч плиту в глухой пещере.

Каким бы трауром судьба ни омрачала
Тот край, что дважды мир заставил быть иным,
Каких бы зол и бед душа его ни знала, —
Без грусти, без тоски нельзя расстаться с ним!

Пускай колокола, раскачиваясь мерно,
Скликают парижан к молитве суеверной.
В их легкомысленной и суетной душе
Былая набожность не теплится уже.

Рожденный в той стране, где чист лазури цвет,
С нежнейшим именем, в котором лир звучанье,
Беспечной Музыки веселое дыханье,
Певец Неаполя, любил ты с юных лет.