ПУТЬ Фотинии

ПУТЬ Фотинии - жизнь, лирика гражданская

Шла Богородица, ступала своими ножками – обутыми в туфли золочёные по дороге своей, по канавке. Она и босой бывала, и ноги в кровь сбивала. Юбка на ней красно-малиновая, в цветах лазоревых, кружева льняные, крючком серебряным вывязаны по подолу. Невестушка! Она и тёмной одёжи не гнушалась, и пыль протереть, и грязь убрать, и пол вымести, занавески повесить. Приберётся, бывало, сядет дитяти качать-кормить-спать укладывать. А тут песни нужны – простые, лёгкие, а ещё слова утешающие. Их много этих слов – их три «люблю тебя, Сыне», то есть — бесконечность…


***

На Покрова Богородица кутала нас в покрывало,

накрывала,

убирала «сытый голодного не поймёт»,

«глухой – слышащего»,

«слепой – зрячего». Всех понимала.

Вот пью я воду пресную – а в гортани сласть-мёд.


Изменение вкуса, цвета, запаха, как истории,

нет, нет, не ковидище, а иные перемещения.

Не выметай этот сор из избы: сор мы строили!

Из него рост стихов по-ахматовски,

бдения!


Услыхала, Исполнена Слуха, накрыла, припрятала.

- Ой, тепло ль тебе, девица, право, тепло ль тебе, красная?

Воскресающих птиц – чаек, соек, овсянок да ласточек,

гречневик надевает над всеми, как будто поярковый.


Васильками украшен он, лентами, перьями поверху,

а ещё Богородица плащ сверху рядит малиновый.

И тепло-то мне, девице,

и хорошо-то мне, милые!

Словно шубой замотана, словно накрыта я дохами!


А тебе, о, София, тебе, о, благая, тебе-то как?

Стали раны багряные свет отражать в небе сотканы?

Вот и понял голодного сытый, молчащий внял глоткою,

замерзающий – жаркостью,

тонущий тех,

кто был лодкою!


И все фразы, которые тихие, стали вдруг важными,

и болящее сердце моё стало, словно спортивное.

Ибо самое высшее – сутью, что малоэтажное,

и дома осыпаются мне под ветрами квартирами.


Накрывает Лилейная, Чистая, плачу от радости,

накрывает телесно, до темечка:

- Дева, возрадуйся!

И качает меня, как дитяти, наивную в младости.

А уста сами шепчут, уста мои шепчут:

«Пожалуйста!»


***


…проект закончился «мы враги»,

начался новый проект «мы друзья»:

тогда раскололось в единый миг,

как будто бы треснул Евро-материк,

по нам острой бритвой скользя.


Осколки, осколки, шипы, клочья – вдрызг,

и гимн сочинила Настасья Дмитрук,

и слышались ропот, и хохот, и визг:

небратья, ни братья, недруг и ни друг!


Настасья, Настасья, настала пора,

по батюшку-Киеву ты мне – сестра,

сестра ты по матушке-граду Москве,

по Нижнему Новгороду – на – он твой!

Красивый такой.


Величавый такой.

Град-Горний – так Бильченко Женя зовёт.

Она мне – сестра! К нам вставай в хоровод!


Ещё есть сестра – помирились вчера!

Она мне сказала: «Иди, вот я! Здесь!»

Она мне желала не зла, а добра,

и сердце рвала –

я глухая была.

Она мне тянула Голгофский свой крест.


О, руки её! Ты видала в упор?

Вот так обнимать могут только сестёр.

Вот так целовать могут лишь васильки,

на мне платье синее – цветом под стать.

Ты знаешь, как может сестра целовать?

Ты знаешь, как может сестра обнимать?

Как будто крестить в две руки!


Вот этот момент: Хиросима в груди.

Сказала сестра: «Я вот – здесь: ты иди!»

Да я бы ступила с обрыва, с настил,

как в пропасть, прости, ох, прости!


Как мы неуклюжи, что стадо слоних,

коленки дрожат, да, мы с ней – из трусих.

На – поле пшеницы моё, чтоб растить,

на – зёрна,

на – птиц,

на – бери васильки!


Конечно, нам, женщинам, всем нелегко

даётся прощение, как сделать шаг?

Вот если с мужчиной поссорились, то

с ним можно в постель, и, мирясь, переспать.


А если страна со страною, то как?

У вас разве много Россий-Украин?

О, цветень,

о, лебедь,

пшеничный мой злак,

о, как это просто: обнять, дай обнять.

Объятия – выход один.


И вот вы коснулись ладошки, руки,

а рядом, вокруг васильки.

Васильки!


Фольклорное


Вот ходила раньше я дура-дурочка,

собирала я цветы-колокольчики.

Все поэты, ну совсем-то чуть-чуточки

не от мира все сего, вот на столечко!


А Благая будет Весть в постраспятии…

Но не знала я о том – вправду, дурочка!

Вот гляжу раскрылись

в крылья


объятия,


заиграли вдруг валторн, горн и дудочка.

Покачаю на руках тебя, дитятко,

и сошью тебе я куклу из тряпочек.

Посмотри: вот половик тебе выткала,

он узорчат,

он крылат,

ярче бабочек.

Хочешь яблочек ты, груш да оладушек?

Хочешь чаек, сизарей или ласточек?


Рана штопана у нас перештопана –

на двоих одна у нас – в небо лопнула.

Я не знала, что сейчас послесмертие,

обернулась я опять красной девицей,

о, как мучились цветы, гнулись, летние,

погибали, а из них росло деревце.


(Ой-ёй, ёшеньки росло деревце,


Ой-ёй, ёшеньки красна девица…)


 


Колоколец – динь. И второй динь-динь,

ничего-то нет. Лишь сплошная синь.

Ах, какая ты, Птица Синяя!

Ищут все тебя, клюв скорей придвинь,

ешь калину ты и малину ты.

(Ой-ёй, ёшеньки калину,


Ой-ёй, ёшеньки малину…)


 

От мозаики Киевской Софии, от её суровых секретов,

от лазоревого, лазурного, рыже-солнечного исхода.

От «Города Солнца», от его идеального света

мощь, мудрость, любовь – всенародна.


Воссиянная! Соединяющая! С трепетом трепет.

И неважно, как шли, сколько шли, где плутали.

Я-то думала: пульс. Оказалось, в запястье – небо,

и неважно, какие фантомные были печали!

И какие всемирные боли…Лазурь да и только!

(Ты у мишки боли, бы у зайца боли, но не надо

у куклёнки моей, у сестрёнки моей, у дитяти…)

Дай подую на рану, на все пятьдесят ран, где горько.


Да на все пятьдесят их оттенков твоих скоморошьих,

если к ним прикасаться, они в золочёном сияньи!

Как на столб электрический лезть,

ты проверила кошки?

Ты проверила лезвия,

также остры, также пряны?


Ты же сильная, знаю. О, сколько в молчании крика!

Разрывал этот крик, наш всеобщий, мембраны вселенной.

И когда умирал крик твой-мой – восходил Светлоликий,

я таких не слыхала убитых, но не убиенных.


У Распятия свойство – о, сколько ни плачь – Весть Благая.

Я же помню, Володя толкнул, а я – враз пред иконой

оказалась в Ея колыбели,

на донышке, словно слагая

мозаичный рисунок, трясясь в лихорадке, со стоном.


А ещё – синий плащ, пурпур, тихий малиновый отсвет

было всё в этом крике со встряски времён, с изначалья.

В две груди разметался – единый! – в две оси.

И мотает меня до сих пор у оси ежечасно.


А новья-то, новья-то! Откуда его натаскало?

У меня было три сестры Вера, Любовь и Надежда.

Я – сестрица твоя.

Ваша – я. Я для всех жарко-ало.

И всея я – сестра. И всему я – сестра, как и прежде.

Говоришь, где-то пятая есть. Вот бы встретить, хоть мельком

увидать, ненаглядную, вот бы нам всем помолиться!

Говоришь: жемчуга.

Это правда! И в сердце – прицельно.

Из твоих рук я пью. Из твоих рук святую водицу.


Хорошо как рождаться!

Младенцы мы. Обе – младенцы.

Абрикосовы пяточки.

Розовые кулачочки.

И кладут нас с тобою обеих да на полотенце

и подносят ко батюшке, в лён завернув, во сорочки…

***

Выйдешь по склону к Волге вниз, по откосу

да вдруг как всплачешь песню свою гортанно.

Созрела калина-рябина: опять же осень

огромная, синяя вся, а в лесу багряна.


Вот так бывает участье, сосчастье, причастье.

Как будто бы больно другим, а во мне растёт рана.

Тебе не хватает синего, на, мой красный,

тебе не хватает инея, на – мой рваный!


Река у меня не просто зовётся Волгой,

река у меня не просто рвёт рыбьи краги,

не знаю, я ли рекою сейчас промокла,

она ли меня разрывает на мелкие капли.


И я выпадаю в неё, выпадаю, что дождик,

кормить её червяков и флейтовых синих мушек,

люблю я покусывающих лягушек

не в смысле поесть их куриных ножек.

А в смысле зайти на страницу и лайкнуть синим.

И прочитать: «не хочу ни медалей, ни грамот»,

меня вот также когда-то бесили

дипломы их красные в форме ягод.


И внешне спокойная, хоть всё огнём горело,

и внешне пристрастная, знала, как всё нелепо.

Моя задача: Есенина вынуть с петли,

моя задача: прикрыть Маяковского телом.


Моя задача: Марину Цветаеву в белой

пуховой кофтёнке собой заслонить стоустно.

Но что мне делать вот с этим окаменелым

да сплошь перекупленным, что все зовут искусством?


О, речка-речка, простор мой, пространство-время,

и птица чайка кричит, поёт ли со мною сольно.

Толкнули тебя с эскалатора – а мне больно.

Коль неба не хватит, бери мой закат внутривенно.


 

***

Нас вяжут с тобой корни, что секунданты,

мы с тобой, моя птица, бременские музыканты,

мы с тобой – кот, курица, пёс и осёл:

подставляем плечи под это всё –

манускрипты и фолианты!


Да, идти, идти нам ещё через время,

«время» термин не мой, термин твой – высочайший.

Как его поместить в этот город наш Бремен?

Словно в узкое горлышко, в прорезь, где ящик.


Утрамбовываем.

Увлеклись только этим.

Моя птаха, небесный, безудержный голубь!

Вот плечо. Вот – вся я. Ты взбирайся, вот ветви,

а вот руки мои. Вот крестильня. Вот прорубь.


Ты не бойся, вставай хоть на плечи, на рёбра,

на живот и на грудь, ты взбирайся, взбирайся!

Кто осудит, сочувствуя,

или одобрит,

усмехаясь (и пусть, не понять им!) бесстрастно.


И послышалось вдруг, что запели куранты…

Переелись друг другом, испили до комы.

Мы теперь просто бременские музыканты,

просто дома:

Пой скорее! Я пела бы, но я – без слуха,

у меня ни одно – два Вангоговских уха,

у меня ни один Каин, чтоб отрекаться,

а набор! Их на пятницу ровно тринадцать…


Да идти нам по шатким, по кукольным улицам.

А тут

— бац – кот, осёл, пёс и всё-таки курица.

О, какая ты умница, голубь мой, умница,

выше, выше – на плечи! Не надо сутулиться!


Всех прогоним, кто в дом поселился там, в Бремене,

если следовать сказке: разбойники, лешие!

То восторгом, то криком, то песней, то веником,

коль одни у нас корни – вешние…


***


Это было когда-то давно, ещё перед Пасхой,

хватаясь за спины, толкаясь локтями: Пустите, пустите!

Когда умирал на кресте Иисус, что рождён в овчьих яслях,

тогда мы нуждались с тобою, сестра, не в его ли защите?


Да пропустите к нему, он там был до последнего вздоха,

и когда Он дышать перестал, завопила поляна

своим горицветом. У нас с тобой общего много:

и одна на двоих там, что слева, кровавая рана.


Отрекаться нам как? Пропустите нас, добрые люди!

А поляны истошно исходят цветочным нектаром.

Там не пульс на запястье, а словно ударило в бубен.

И совпали – твоё и моё – два запястья ударом.


Не пускали. Одежда впивалась в шершавые гвозди,

что торчали из балок. А поле – цветочные корчи.

Сестра, так бывает: друг другу с тобой передозы,

даже имя моё ни к чему вспоминать ближе к ночи…

 

А по козьей тропинке пойди на вершину, пробейся.

Словно блогер Уфимский – Рустам тот, который Набиев,

ему покорился Эльбрус по пути к Эдельвейсу.

Он шёл на руках, продвигался, как мы не ходили!


О, как заболели предплечья его – да у нас вдруг с тобою,

о, как мы носили икону одну к аналою.

В нас бились ветра, в нас толкались – спиной, головою,

но двери закрыты! На ключ, на замки, паранойи.


А после снимали Христа со креста. Как снимали!

О, как мы рыдали тогда, невозможно рыдали!

Похожие слёзы у нас. О, слеза, что немая,

слепая слеза, и глухая слеза, и больная.


Ужели нам мало? И снова нам мало. О, пей молоко ты.

Особенно утром. Особенно сладко-холодным.

Воскрес наш Господь. О, как он воскресал, капли пота

на бледном челе. Как он шёл, как он шёл к нам по водам!


По рыжим шёл водам, по синим шёл, по скоморошьим!

Мальчишье лицо. На щеках золотые веснушки!

И мягкие божьи ладони…

точнее ладошки,

какой Он небесный. И пульс на запястье кукушки!


Несёт Он хлеба из овса, из пшеницы проросшей,

несёт нам луга, где цветы, где пушинки и перья.

Когда он воскреснул, он помнил о всём, но хорошем,

забыв про плохое. Но не подведи: Он нам верит!




Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий