Что видели мои глаза?

Мои глаза видали ни мало ни много,

Как в палатах усердствовали врачи над сломанными,

Отрывая с сердцем халат, не укатывая в морги, 

Попробуй ресниц взмахом прослезиться. Не моргни.

Сразу потянутся интриги за халатность, закона розги,

От родни, что слёзно стерегли, кого явно не спасти,

И сильнее перемоют кости, чем зубы у дьявола в пасти,

Загнав в долги, а там глядишь, быстро спишут в утиль.

А прописные истины чрез уши залиты сажей,

И судьба-злодейка по народу бьёт как бладжер,

А заметка врач-человек, не робот, но да куда уж,

Взглядом окинь, у каждого второго стержень переломан,

От мыслей и жадности жизни внутри компрессионный.

И нет чтобы жажду утолить, более модно —,

Вывалить наспех всё, на стол, не сняв с уст быль,

Пока новый день не настал, озарив пустырь,

Ныть то ли иконам, то ли психологу, как пуст ты.

А по утру оскал, дабы не поняли, что ты всё упустил,

Таких сразу видно из дали,

Словно их одним томом издали,

Сами для себя потешные шуты.

Судьбе в усмешку или на растерзание,

И потерпевшие в пустом зале,

А под зарево в склепе стереть себя,

И жить заново, но занозы заносят,

Под кожу всё больше отрицания:

Пьянки, распутство, слёзы родителей.

А в памяти спутницы в одной из инея скатерти, или

Вниз по паутине спускаться с каторги, перескакивая,

С тем о путаницах в политике и заработанной плате,

Что же видели эти глаза в пятнах?

Как раскаиваясь в агонии верещали,

Господу молясь, врали беспощадно.

В спутанном сознании орали на площадках,

И в испуге прохожие вызывали врача?

Или как радовались, когда младенец закричал,

Требуя глаза матери и сердца очаг.

А после уйма лет труда и нескончаемая суета,

Которая повторит, улучшит или посрамит мать или отца,

И теперь в роговицах из-за увиденного блекнет кратер.

Что же всё таки опасней:

Жизнь или смерть решает каждый?

Одна рабыня судьбы, второй всё не важно,

И кем бы ни был ты, тебя испортит жажда.