ИСТОРИЯ РОЗГИ

ИСТОРИЯ РОЗГИ - розги, куклы, детство

Я долго не знала, кем и где работает мой отец. Мама учила меня всем отвечать: «Папа — военный». Несколько раз, когда я была совсем крохой, я видела, как случайные прохожие благодарили его на улицах, а некоторые даже кланялись ему в пояс. На мой вопрос, кто эти люди, он отвечал мрачно: «Мои воспитанники». Я не понимала, что это значит, но не расспрашивала — боялась его разозлить, предпочитала наблюдать. Подобострастно вел себя и наш сосед со второго этажа — Юрка-мошенник, как за глаза называли его родители. Я была уверена, что отец — очень важный человек.

Как-то пахан показывал мне патроны и орал — никогда, мол, не кидай их в костер. Сын его сослуживца погиб так, и он вернулся с похорон мальчика потрясенный и пьяный. Я запомнила это потому, что тогда первый раз ощутила тревогу отца за мою жизнь. И позволила себе предположить, что он меня любит.

Во дворе нам с братом гулять было запрещено. Мама боялась, что нас похитят папины недоброжелатели. К детским садам она была настроена негативно и пугала историями про вечно сопливых детей с корью и ветрянкой. Поэтому, будучи дошколятами, мы общались только друг с другом, а присматривала за нами бабушка.


В советские времена мамина мама была секретарем комсомольской организации и безжалостно расстреливала из ТТ бандеровцев. Когда в роддоме ей принесли девочку вместо желанного сына, бабушка возмутилась и отказалась от ребенка. «Я ждала сына. Бабы мне не нужны. Уносите это! Себе ее забирайте!» — шумела она. Только долгие уговоры медсестер заставили ее взять на руки малышку. Эти же добрые женщины терпеливо убеждали, что «девочка маме помощница, а сын — отрезанный ломоть». Из роддома бабушку провожали овациями.

«Поэтому мне всегда так одиноко! — жаловалась мать. — Я вот тебя не бросаю, а моя мама меня бросала! Дедушка на работу — а за ней уже парень на мотоцикле приехал…» — и я представляла себе, как маленькая мама бежит за мотоциклом под звонкий хохот любовников, и падает в пыль, и разбивает коленки, и зовет бабушку, но та уже далеко. «Теперь у меня повышенная тревожность и страх потери близких!» — печально ставила себе диагноз мама.

Каждый вечер перед сном бабушка доставала небольшую фотографию Сталина и целовала ее, вздыхая: «Отец родной! На кого ж ты нас покинул?..». Несмотря на атеистические воззрения, отмечала все церковные праздники — ей просто нравились любые праздники.

Один раз я попросила бабушку нарисовать картинку. После всех ее стараний на листе бумаги появилась странная харя с кружочками вместо носа и ноздрей — более жуткого рисунка я не видела до сих пор. «Говорила, не умею!» — сокрушалась бабушка. Петь бабушка тоже не умела, а выпить любила, и так мы узнали песни вроде «Пионеры — Богу маловеры».


Она же рассказала мне стишок, который считала очень забавным. Я запомнила его на всю жизнь:


Мать моя прачка,

Отец капитан,

Сестра моя — Розочка,

А я — шарлатан.

Мать я зарезал,

Отца я убил,

Сестру мою Розочку

В море утопил.

Сяду я на лодочку,

Гряну по воде.

Там моя сестричка

Плавает на дне.


Мы ее не любили и побаивались. Когда она нежданно появилась на пороге нашей квартиры, был январь, и довольно морозный. «Ох, дочечька, хватит, нажилась одна! Буду вот внуков нянчить, одной мне тяжело… Дом закрыла и приехала!» Но бабушка лукавила — она была вполне себе крепкой и суровой пожилой женщиной. Осмотревшись в наших двух тесных комнатенках, она решила, что «твой совсем рассобачился, а ты, дура безропотная, все терпишь и детей его еще растишь!». Мама с радостью и облегчением ей поверила, кивала, плакала. Для папаши начались трудные времена.

Помню, он сидит на кухне вечером, свесив голову, и чистит картошку на газетку, расстеленную на полу. А я нашла на пианино пыльную шоколадку, есть мне не хочется, поэтому я несу ее в кулаке к мусорному пакету. Фигура отца вызывает у меня чувство сострадания, я меняю курс, подхожу к нему и открываю ладонь: «Может, ты будешь?» Он ласково говорит: «Кушай сама, доча!» Но я не хочу, поэтому выкидываю шоколадку. Это вызывает у пахана вспышку ярости, он бросается ко мне и трясет за плечи: «Маленькая сучка, ненавижу вас, ненавижу!». Обидеть я его не хотела, а утешить не вышло.

Когда оскорбления, которыми осыпали друг друга бабушка с отцом, заканчивались, начинались бои без правил. Мать кидалась с воем между ними:

— Я вас заклинаю, прекратите!

— Старая ведьма! — плевался пахан.

— Выблядок! — не оставалась в долгу теща.

Я пряталась в комнате и читала, закрывая уши. У меня был свой мир — с благородными и смелыми мужчинами, красивыми дамами, шпагами и драмами. Я мечтала, чтобы пришел Атос и забрал меня к себе в замок — я бы сделала его счастливым, он бы снова поверил женщинам и обязательно бросил пить.


Наши с братом домашние забавы как правило заканчивались печально. Дорожка в травму на Мытнинской была нам знакома до слез.

Один раз мы закрыли бабушку на кухне, чтобы спокойно поесть орехов — нам запрещали самостоятельно их раскалывать. Молоток остался на кухне вместе с бабушкой, поэтому мы достали со шкафа портфель, в котором пахан хранил подаренные ему зэками выкидухи — запрещенные самопальные ножи, которые открывались нажатием на незаметную кнопочку или умелым взмахом кисти. Пока бабушка билась в дверь, проклиная нас и нашего папашу, мы кололи орешки ножом. У меня соскочила рука, острый длинный нож внезапно сорвался с шершавой поверхности и пронзил брату щеку. «Передай маме, я прощаю тебя! Я любил вас!» — бормотал он, падая и заливая мальчишеской кровью деревянный пол. Пришлось открыть бабушке дверь. Она намазала Колину щеку детским кремом и уложила его спать. Хорошо, мама пришла с работы и отвезла его в травму.

В другой раз мы закрыли бабушку уже в туалете (снаружи на двери была массивная щеколда) и, достав папин портфель, метали выкидухи в пол. Братик промазал: попал себе в ступню. Я отперла бабушку, и тем же самым кремом она намазала мальчику ногу, после чего уложила Колю спать. Вернувшись с работы, мама отвезла его в травму.

В третий раз мы, закрыв бабушку на кухне, плясали на столе. Неловкий мой братец упал и разбил голову. Я открыла кухню, и снова в ход пошел крем, и снова мама повезла Колю в травму.

Как-то мы закрыли бабушку в туалете и съели все яблочное пюре, которое нашли. Потом мы ее выпустили, но вместо благодарности она кинулась на брата. Тот дал деру. Тогда бабушка схватила железный совок на длинной ручке и ударила непослушного мальца по голове. Угол грязного совка вошел в детский череп довольно глубоко. Тут уж мы с бабушкой поняли, что детский крем не поможет, и позвонили маме на работу. Врачи на Мытнинской спасли ребенка, пахан чуть не убил бабушку, но в целом все обошлось.


Когда мы всей семьей ездили на юг, наши игры становились веселее и разнообразнее. Я была Индианой Джонсом, а брат — индейцем. Когда я его поймала и привязала капроновыми голубыми лентами из кос к сливе, мелкий стал выпендриваться и наотрез отказался выдавать военные тайны. Я предупредила, что его ждут пытки, и он пообещал их выдержать, но уже после первой затушенной о нежную детскую кожу спички подлец заорал: «Мама! Мама!», чем навлек на меня немалые неприятности.

Мы с братом заводили будильник на четыре утра, чтобы поиграть как следует, пока все спят. Игра называлась «Людовик XIV». Я наряжала братца в мамины чулки, огромное сомбреро и бабушкины кружева. Он был мой король. Себе я оставила роль верного слуги. Потом брату надоело, и я придумала играть в прятки.

Чтобы игра была веселее, мы прятали мелкого от мамы, а та должна была его искать. Когда во дворе не осталось укромных мест, мне пришла в голову гениальная мысль — спрятать братика в бак с водой. Солнце уже взошло, но было еще прохладно. Брат разделся и залез в холодную воду. Я разбудила маму, вернулась к баку и закрыла его крышкой, сев сверху для надежности. Мелкий немедленно начал палить контору ударами головы в крышку. Ударив ногой по баку, я громко запела веселую песню. Сонная матушка не торопясь осматривала кусты — удары башкой раздавались все реже. «Ну, где же мой сыночка?» — уже с раздражением вопросила мама. Я торжественно подняла крышку бака: «Да вот же он!»

Маленького утопленника откачали. В назидание мама принесла мне из библиотеки толстую книгу и сказала: «Будешь себя плохо вести — с тобой будет то же самое!» На обложке красовалось ужасающее название: «История розги».

Это было самое захватывающее чтиво в моей небольшой жизни. Продираясь сквозь дореволюционную орфографию, я узнала, что некий титулованный злодей велел слугам похитить мать и дочь. Их раздели, привязали к деревянным коням, так чтобы задницы красавиц были выше голов, и подвергли порке. Главный герой добивался, чтобы мать велела дочери отдаться ему, и порол то мать на глазах дочери, то наоборот. Чтобы розги били больнее, китовый ус, из которого они были сделаны, вымачивали в уксусе. До этого я была уверена, что из уса делали только корсеты. Захватывающих моментов в книге было много. Например, какая-то героиня прилюдно курила влагалищем.

Конечно, в шесть лет я не могла понимать всего, о чем шла речь, но многое интуитивно чувствовала. Эта удивительная книга, настоящее пособие по БДСМ, стала любимой, поэтому я предложила брату стать моим рабом на год. Мы подписали договор, но пришла мама и в буквальном смысле разорвала его.

Тогда я предложила пороть кукол. Мы с братом складывали их штабелями, оголяли им пластмассовый зад и били ремнем. Я придумала сказочную страну с насильником и злодеем маркизом О Де Ко Лонезом, который похищал выдуманных мною барышень и драл их, как сидоровых коз. Но он не был таким жестоким, как герой из «Истории розги».

Видимо, тогда мама и заподозрила, что книжица попалась непростая. Запретив мне учить брата гадостям, она унесла, унесла ее! Я умоляла вернуть книгу, выкупить из библиотеки, но почему-то книга все время была на руках.

Бабушка умерла не сразу. Сначала к нам в гости пришла мамина коллега и принесла торт. Поскольку гости к нам заглядывали очень редко, мы оживились, и я даже повернула стул спинкой к секретеру, как во время обеда, чтобы посмотреть на писательницу тетю Олю и поесть сладкого. Мы светски болтали, я пыталась острить и сыпала цитатами, мамаша подливала чаек и была мегамилой, как вдруг ба брякнула:

— Оля, а что ты такая черная вся? Как цыганка! Ты что, цыганка?

Повисла неловкая пауза, Ольга смутилась. В этот момент я отчетливо поняла, что ненавижу бабушку, и посмотрела ей прямо в серенькие маленькие глазки. Мне аж задурнело — такой сильной была эта эмоциональная вспышка. Я отвернулась к секретеру и склонилась над своими тетрадками. Оля почти сразу распрощалась и ушла. Мама упрекнула бабушку, но та отмахнулась и уткнулась в газету. Отец был на работе, как всегда на работе.

На следующий день, в субботу, когда мама поставила перед бабушкой тарелку с борщом, та попробовала взять ложку и вдруг сказала непривычно жалобно и как-то по-детски:

— Доченька! У меня что-то с рукой! Посмотри!

Я подумала, она опять паясничает и отвернулась к столу и дивану бабушки, чтобы посмотреть, в чем дело. Ба бессмысленно смотрела на мамашу и пыталась сжать правую руку в кулак или подвигать ею, но пальцы не слушались.

Она пролежала парализованной почти два года и скончалась первого января. Я читала в другой комнате на диване родителей и слышала, что они обсуждают, как проверить дышит ли бабушка, когда вбежал перепуганный младший брат и закричал: «Дай зеркало!». Я оторвала маленькое зеркальце из какого-то маминого набора, приклеенное пластилином к шкафу, и протянула ему. Я уже знала, что она мертва, но они хотели убедиться. Взглянув на часы в тамагочи, я записала на полях книги, которую читала, карандашом: «20:15, 1 января 1995 года. Моя бабушка умерла», и закрыла ее до завтра. Кажется, это был «Капитан Фракасс».

Через несколько минут мама зашла, рыдая, в комнату и завопила: «Твоя бабушка умерла, доченька, иди, попрощайся с ней!»

Папа в это время весело сообщал милиции и в морг, что теща впервые сделала ему новогодний подарок.

Я не хотела целовать бабушку, это было бессмысленно — она была «пустая», неживая, а лоб ее был ледяным, но мамаша все же меня заставила. Братца просить было не надо. После этого я повалилась на свою кровать и рыдала много часов подряд. Мама умилялась, как я любила бабушку, обнимала меня и рыдала со мной, умоляя успокоиться. От этого я плакала еще больше, потому что знала, что в моем случае это слезы радости и облегчения, а все это очень плохо. Мне было страшно стыдно, и я винила себя в ее кончине.

Отец на следующий день после бабушкиной смерти принес домой музыкальный центр и врубил на полную DDT. Так я впервые услышала песню «Актриса Весна».

Когда в мае в Петербурге наступила настоящая весна, он ушел из семьи. А братец увлекся волшебными мирами Толкиена.

Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий