Игорь Столяров

Синяя скамейка – неба краешек.
Вечный день в высоком светлом городе.
Мальчик бросил к Солнцу третий камешек.
Тот летит по странной эллипсоиде –

Своя душа – потëмки? – ну и что же,
Зато давно не больно, чем ни рань.
На ней теперь драконовая кожа,
А может быть, кевларовая ткань.

Я устал быть гуманистом
И сегодня был жесток:
Бил рябины по монистам,
Рвал берëзовый листок,

Небо серо и бесстрастно
Смотрит, свет дневной забрав.
На смартфоне смайлик: "Ясно".
Оптимист извечно прав.

Снова метит судьба стилетом
В сердце планов, затей, идей...
Я, наверное, этим летом
Не увижу двоих друзей.

Заревой предрассветной порою
В предыюльских неистовых снах
Я себе представляюсь горою,
Утопающей в южных лесах.

я прохожу обходя
низких домов искажения
вбитые в водную тушь
в ливень подъезд и порог

Время сжимается в новом холодном веке,
Что тут ни думай и сколько ни краснословь –
Видится, как от огней не смыкая веки,
Город-вампир пьёт электронную кровь.

Зашëл.
Прекрасна, что Ундина,
И горяча, как суп харчо,
Скользнула взглядом:

Я хочу раскрыть секреты
В кураже на вираже,
Написать автопортреты,
Да романы с продолже..,

Зима падёт, как свергнутый кумир,
Из ручейков сплетётся макромир,
И в нём растает слипшийся ампир,
Угрюм и сир;

Я продолжаю мой путь: да осилит идущий
Эти засилье, насилье, бессилье и грех.
Возраст: уже по весне не «колбАсит», но «плющит» –
Ветер судьбы просквозил из житейских прорех.

Вылечит душезнахарь
Застывшего у черты:
"Бойся! Но только страха:
Страх – это враг мечты.

Февраль притих, как дальняя планета,
Что ждёт во тьме рождения звезды,
Но скоро в мире станет больше света
И встрепенутся сонные сады.

Я, наверно, дезертир:
Я сбегаю в "Дизер", в тир,
В игры, в музыку, в сонет,
В "Кинопоиск", в Интернет,

Я буду помнить до конца:
В окне чернильный сквер,
Моя рука в руке отца,
И на столе – торшер.

Здесь,
с оголтелыми танцами на костях,
С холодом запоздалого пьедестала,
Вес измеряется лайками в соцсетях.

"И вот мне приснилось, что сердце моё не болит..."
(Н. Гумилёв)
...Я словно проснулся:

клетушка спальни
первый луч как пленник
и в этой темноте и тесноте
когда весь мир не тот и в нём не те

мой ад похож на спятивший кабак
где вместо серы шабаш под блатняк
где шест проткнул трезубцем потолок
где повар время в ступе истолок

Меня зовёт невнятный отголосок
В строку и ввысь! Но слог – "от сих до сих",
И на листе – лишь творческий набросок,
Увы, не претендующий на стих...

Весенний мрак. Ожившая ветла.
Воскресный день возводится из тла.
Храмины стен бросают светотени.
Твой крестный путь – кряхтящие ступени.

Ночь и звёзды, строчку мне навейте
Танцем тонких ветреных осин.
Всем зачтут в едином казначействе:
"Мене, мене, текел, упарсин..."*, –

Муза медлит с паса́ми, не шепчет: "Прими – ударь!",
Целина на бумаге являет подобье снега.
Изумляя настенно-распластанный календарь,
Неустанный февраль рассыпает пушинки с неба.