БАЛЛАДА ОБ УКРАДЕННОМ ВЕРМУТЕ

БАЛЛАДА ОБ УКРАДЕННОМ ВЕРМУТЕ - лирика, стёб

Майское масло

жёлтого вечера

пылью поперчено.

Делать в конторе нечего,

всё обесточено,

биенье курсоров погасло.


Алёнка спускает рольставню,

отсчитывая ритуально

положенных сколько-то там секунд —

и вот охранный корунд

возгорается над крыльцом,

как красный фонарь над борделем.


Зайдём в продуктовый,

а дальше пути разделим:

Алёнке — сто метров до дома,

с United Stats of The English в пепельной голове,

с дежурно зудящей мечтою о съёмной хате

сначала хотя бы в сказочно-тридевятой Москве,

а уж потом — о гринкарте.

Мне — метров пятьсот проспекта

с тягучей добавкой длинной

окраинной глины

(шум недописанных бредней,

недорифмованный мусор,

дискретный морок последний —

по вкусу).


Но в магазине является третий.

Как серый чёрт из бутылки,

Серёга выныривает, не дрожа,

у консервного стеллажа.

Этот третий… Нам от него не уйти.

Он без спросу возьмёт свой кусок пути,

две-три мысли, обломок вечера —

как сейчас — совершенно без спросу,

подстёгнутый глупым моим «А слабо?»,

цапнул с витрины

мартини

(и сунул его не в корзину,

а под свитер, на голое пузо)

с немотою невинной медузы.


…У скамьи одуванчики,

лепестковый дождь, перебор листвы —

сороказимние раздолбайчики —

без стаканчиков —

под несытный запах майской травы…

Серёга хлебнул и вспомнил былую жену.

А я никого не вспомнил,

просто глоток за глотком

краденым светлым вином

себя полнил.

Как блаженно-неблизко дно!

Право же, в каждой жизни должно

быть хотя бы одно

невесомое, ветром подбитое преступление —

без кругов по воде, без эха и тени.

Как блаженно-неблизко дно!


Алёнка тут нас как бы бросила,

скрылась в подъезде своём…

Нет, выходит, причёсана

и сердита, как Гермиона.

Идём к Серёге втроём

посреди района,

одуванчиковым межквартальем,

недоросшим весенним быльём,

по складкам дворового быта,

распахнутого, как халат.

У Алёнки в пакете салат,

а в другой руке конфискат —

недопитая наша бутылка,

отобранная непылко,

с оловянно-солдатским упорством:

«Не отдам. Отдам, но не здесь».

Ни кокетства в ней, ни позёрства.


Я Серёгу в бочину пихаю:

«Смотри, это совесть твоя шагает:

беспроводная, внешняя-выносная

совесть пьяного чёрта,

сорок два килограмма совести…» —

И ещё что-то того же сорта:

«Вдруг она — это лучшее, что случалось с тобой

за весь многолетний дрейф твой

по рекам вина и говна?»

Если слышит, пусть слышит она.


Люциферовы зенки в окне,

на трубе у котельной;

перламутровый лунный сыр

висит в облаках отдельно.

К полу жопа моя всё ближе:

кресло жидкое, стул ещё жиже —

разлагается мебель Серёгина,

выпадает ломким осадком

в придонный бутылочный мир…

Перламутровый лунный сыр!


Алёнка — кошачьим клубком на диване,

зубрит свой английский.

Мечта о гринкарте —

как краденый вермут в кармане,

и дно блаженно-неблизко,

и расцвет её малокровный

в зените завис, озарённый

далёким бродвейским огнём…

А нам не понять, мы-то всё о своём —

дурацком, похабном и местном…

Мой зад уж давно на полу,

но это не дно. А где дно — неизвестно.


Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий