Листья травы. 22. Из цикла «Памяти президента Линкольна». 1. Когда сирень цвела перед домом (Перевод)
1
Когда сирень цвела перед домом
И большая звезда на западе преждевременно скрылась
во мрак,
Я скорбел — и буду скорбеть с приходящей вечно весною.
О весна, приходящая вечно! Ты троицу мне приносишь:
Расцветшую снова сирень, и звезду, что на запад
склонилась,
И мысль о нем, о любимом.
2
О упавшая западная звезда!
О тени ночи! О мрачная ночь, полная слез!
О большая погасшая звезда! О черный мрак, скрывший
звезду!
О жестокие руки, что держат меня! О моя беззащитная
душа!
О хмурая туча, полонившая душу мою!
3
В садике перед старым сельским домом у побеленного
забора
Стоит пышный куст сирени с листвой сердцевидной,
зеленой,
С гроздьями нежных цветов, аромат их сильный люблю я,
Каждый листочек — чудо... И я от куста той сирени
С гроздьями нежных цветов, с листвой сердцевидной,
зеленой
Ветку с цветами сорвал.
4
В низине влажной, в уединенье,
Скрытно ноет свою песню пугливая птица,
Дрозд одинокий,
Отшельник лесной вдали от селений
Поет свою песню.
Песню кровоточащего горла!
Песню жизни — отдушину смерти. (Знаю, брат дорогой:
Ты бы умер, лишившись дара песни.)
5
По лону весны, по стране, среди городов,
По дорогам и через леса (где недавно фиалки выглянули
из земли, расцветив серый мусор),
По зелени окрестных полей, — мимо трав бесконечных,
Мимо желтых колосьев пшеницы, где каждое зернышко
в черноземе восстало из савана,
Мимо бело-розовых яблонь в садах,
И днем и ночью — туда, где ждет могила,
С телом вместе странствует гроб.
6
Странствует гроб по улицам и дорогам
И днем и ночью, страну омрачая тучей,
С пышностью флагов, знамен, с городами в трауре черном,
Со штатами всеми, стоящими, как женщины, в крепе,
С процессией бесконечной и светочами во мраке,
Со множеством факелов, с морем безмолвным лиц и голов
непокрытых,
С ожидающим гроб вокзалом и печальной толпой,
С отпеванием ночью, с тысячью голосов, звучащих
торжественно, скорбно,
Со всеми грустными голосами в хорах надгробных,
С полумраком церквей и громом органов — там, где тебя
проносят
Под колокольный звон погребальный;
Вот, гроб, медленно проносимый,
Я даю тебе мою ветку сирени.
7
(Не тебе, не тебе одному
Цветы и зеленые ветви на гроб возлагаю:
Как утро, свежую песню я пропою тебе, о святая,
разумная смерть.
Всю букетами роз,
Всю розами, лилиями, о смерть, я тебя покрою.
Но больше всего расцветшей раньше сиренью;
Я ломаю, обильно ломаю ветви сирени,
G руками, полными цветов, иду я осыпать тебя,
Тебя и все гроба твои, о смерть!)
8
О западная звезда, плывущая в небе!
Я знаю теперь, что ты предвещала недавно,
Когда я бродил в таинственных сумерках синих,
Когда я бродил в молчанье прозрачной ночью,
Я видел — ты хотела что-то сказать, склоняясь ко мне
каждой ночью,
Склоняясь с неба так низко, словно шла рядом (а прочие
звезды все сверху сияли),
Когда мы бродили вместе торжественной ночью (почему-то
не мог я уснуть),
Когда ночь протекала и я заметил, пока ты не скрылась,
как ты печальна,
Когда я стоял на холме холодной прозрачной ночью
под ветром,
Когда я следил, как ты, склоняясь, исчезла во мраке,
Когда душа моя грустно склонялась, как ты, скорбная
сфера,
А ты упала во мрак и исчезла.
9
Пой во влажной низине!
О певец застенчивый, нежный! Я слышу трели твои, слышу
твой зов;
Я слышу — я подхожу — я тебя понимаю;
Но медлю мгновенье: звезда, сияя, меня задержала,
Звезда, мой ушедший товарищ, меня здесь держит.
10
О, как буду я петь о мертвом, мною любимом?
Какую песню сложу о большой и чистой душе ушедшей?
Какие цветы возложу на могилу любимого мной?
Ветры морские, с запада и востока,
С восточного океана и с западного океана дуют,
встречаясь средь прерий.
Дуновеньями их и дыханьем песни моей
Я овею могилу любимого мной.
11
О, что повешу я на стене покоя?
Какие картины повешу я на стене,
Украшая склеп любимого мной?
Картины растущей весны, и ферм, и домов
С апрельским вечером на закате и сизым светлым легким
дымом,
С разливом золота от закатного великолепного солнца;
Со свежей, сочной травой под ногами и светло-зеленой
листвой на деревьях;
С блеском текучим вдали, с широкой рекой, отливающей
рябью;
С цепью прибрежных холмов, с очертаньями в небе,
с тенями;
С городом невдалеке, с тесным строем домов и множеством
труб,
Со всеми видами жизни, труда, с рабочими после работы.
12
Вот душа и тело — эта страна!
Могучий Манхэттен, со шпилями в блеске, с приливами,
кораблями;
Обширный обильный край — Север и Юг, берега Огайо
и светлый Миссури,
А дальше просторы прерий, покрытых травой
и пшеницей.
Вот прекрасное, величаво-спокойное солнце;
Фиолетово-алое утро с едва ощутимым ветром;
Спокойный, льющийся мягко свет бесконечный;
Чудо, что все заполняет, — полдень свершений;
Вечер волшебный, желанная ночь и звезды
Над городами моими сияют, людей и страну облекая.
13
Пой, пой, серо-бурая птица!
Пой из влажной низины, лей из кустов свою песню,
Из сумерек безграничных, из кедров и сосен.
Пой, милый брат, — пой тростниковую песшо,
Громко, как человек, голосом скорби глубокой.
О плавный, свободный и нежный!
О дикий и вольный! О дивный певец!
Я слышу только тебя... звезда еще держит меня
(но я скоро уйду),
Сирень еще держит меня запахом властным.
14
Когда я сидел и видел
Догорающий день, и поля весны, и фермеров, занятых
севом,
Обширный мирный пейзаж страны с озерами и лесами,
Воздушную прелость небес (после буйных ветров
и штормов);
Под аркой полуденной неба мельканье шумливых детей
и женщин,
Встающий прилив океана — плывущие корабли,
Обилье близкого лета, поля с хлопотливой работой,
И множество разных домов, с их бытом, едой,
ежедневными мелочами,
И улицы в городах, как полно бился их пульс, — и вот
внезапно
Упала на это все, и на всех, и на меня, покрывая,
Упала тень облака, длинный и черный шлейф,
И я узнал смерть, мысль о ней и мудрое знание смерти.
Тогда с мудрым знанием смерти, идущим рядом со мной,
И мыслью о смерти, тоже идущей рядом,
И я вместе с ними, как спутников, держа их за руки,
Укрылся в убежище ночи укромной, безмолвной,
Сбежав по тропинке на берег болотистый в сумрак,
К торжественным кедрам и тихим, призрачным соснам.
И певец, такой пугливый, принял меня,
Серо-бурый дрозд принял нас всех троих
И запел песию смерти, стихи о нем, о любимом.
Из глубокого уединенья,
От кедров душистых и призрачных, тихих сосен
Раздался радостный гимн дрозда.
И чары гимна меня захватили,
Когда я держал, словно за руки, товарищей двух
во мраке,
И голос души моей вторил песне дрозда:
«Приди успокоить, прекрасная смерть,
Повсюду в мире, как свет, появляясь, являясь
Ко всем и каждому днем и ночью,
Раньше иль позже, нежная смерть.
Да будет хвала бесконечной вселенной
За жизнь и радость, за все явленья, пытливое знанье,
За ласку любви, — но да будет хвала, хвала, хвала
Прохладным, надежным и крепким объятиям смерти!
О темная мать, всегда неслышно скользящая рядом,
Тебя не встречал никто песнопеньем привета?
Так я воспеваю тебя — и выше всего прославляю,
И песню несу, чтоб в назначенный час ты пришла,
не колеблясь.
Спасительница, приблизься!
Пусть так — ты взяла их, и я пою без печали о мертвых,
Затерянных в ласковом, тихом твоем океане,
Омытых блаженством твоим, о смерть.
Тебе мои радостные серенады,
Я празднества в честь тебя предлагаю, и пляски,
и украшенья,
Для них подобают — широкий простор под открытым
небом,
И жизнь, и поля, и задумчиво-тихая ночь.
Безмолвие ночи под множеством звезд,
И берег морской, и шепот, и ропот волн, мне знакомый,
Душа обратилась к тебе, о смерть, под вуалью дали,
И тело прильнуло к тебе благодарно.
Над лесом летит моя песня к тебе!
Над гребнями шумных волн — над просторами нив
н прерий.
Над всеми людными городами, п верфями, п путями,
Я радостно, радостно шлю эту песню тебе, о смерть!..»
15
Созвучно с моею душой,
Громко и звучно пел серо-коричневый дрозд,
Чистой и звонкой мелодией ночь заполняя.
Громко средь сосен и кедров густых,
Ясно среди аромата болота и свежести влажной,
И я со спутниками слушал во мраке.
А в это время пред взором моим
Панорамы видений проносились.
Я видел армии мельком
И видел, словно во сне, сотни знамен боевых;
В дыму сражений, простреленные, они развевались,
Вздымались то здесь, то там, разорванные, в крови,
И после лохмотья одни на древках (и всюду безмолвье),
А древки все расколоты в щепы.
Я видел убитых тела, мириады тел,
Скелеты белые юношей видел,
Я видел останки солдат всех, павших в сраженьях,
Но были они не такими, как нам представлялось;
Они покоились мирно, они не страдали;
Страдали оставшиеся в живых — матери их страдали,
И жены, и дети, друзья их страдали в раздумье,
Страдали войска, что остались.
16
Проходя сквозь ночь, проходя сквозь виденья,
Рук моих спутников не выпуская.
Под песню отшельника-птицы, с песней ответной моей
души
(Песней победной, песней о смерти, звучной и мелодичной,
Звучала песня то грустно и тихо, то звонко во тьме
разливалась,
Замирала печально, предупреждая, и вновь
гремела, ликуя,
Покрывая землю, небесный свод заполняя,
И этот могучий псалом я слышал во мраке),
Уходя, оставляю тебя, сирень с листвой сердцевидной,
Оставляю в садике перед домом, где ты весной
расцветаешь.
От песни моей о тебе отрываюсь,
От взгляда на запад к тебе, от общенья с тобой отрываюсь,
О светлый товарищ, с серебряным ликом во мраке!
Но я сохраню все, все, что нашел этой ночью:
Песню, чудесную песню серо-коричиевой птицы,
И песню ответную ей, эхо моей души,
С яркой склоненной звездой, с ликом, полным печали,
С пышной сиренью и с цветом ее ароматным,
С державшими руку мою, когда пела птица,
Товарищами, и себя среди них — все ради мертвого,
любимого мной я запомню,
Ради души премудрой всех моих дней и скитаний...
ради него, дорогого,
Сирень, и звезду, и птицу, вместе с песней моей души
Там среди сосен душистых и сумрачных кедров.
Перевод Михаила Зенкевича
1
Когда во дворе перед домом цвела этой весною сирень
И никла большая звезда на западном небе в ночи,
Я плакал и всегда буду плакать - всякий раз, как вернется
весна.
Каждой новой весной эти трое будут снова со мной!
Сирень в цвету, и звезда, что на западе никнет,
И мысль о нем, о любимом.
2
О, могучая упала звезда!
О, тени ночные! О, слезная, горькая ночь!
О, сгинула большая звезда! О, закрыл ее черный туман!
О, жестокие руки, что, бессильного, держат меня! -
О, немощное сердце мое!
О, шершавая туча, что обволокла мое сердце и не хочет
отпустить его на волю.
3
На ферме, во дворе, пред старым домом, у забора, беленного
известью,
Выросла высокая сирень с сердцевидными ярко-зелеными
листьями,
С мириадами нежных цветков, с сильным запахом, который
мне люб,
И каждый листок есть чудо; и от этого куста во дворе,
С цветками такой нежной окраски, с сердцевидными
ярко-зелеными листьями,
Я ветку, всю в цвету, отломил.
4
Вдали, на пустынном болоте,
Притаилась пугливая птица и поет-распевает песню.
Дрозд одинокий,
Отшельник, в стороне от людских поселений.
Поет песню, один-одинешенек, -
Песню кровоточащего горла,
Песню жизни, куда изливается смерть. (Ибо хорошо, милый
брат, я знаю,
Что, если бы тебе не дано было петь, ты, наверное, умер бы.)
5
По широкой груди весны, над страною, среди городов,
Между изгородей, сквозь вековые чащи, где недавно из-под земли
пробивались фиалки - крапинки на серой
прошлогодней листве,
Проходя по тропинкам, где справа и слева полевая трава,
проходя бесконечной травой,
Мимо желтых стеблей пшеницы, воскресшей из-под савана
в темно-бурых полях,
Мимо садов, мимо яблонь, что в розовом и в белом цвету,
Неся мертвое тело туда, где оно ляжет в могилу,
День и ночь путешествует гроб.
6
Гроб проходит по тропинкам и улицам,
Через день, через ночь в большой туче, от которой чернеет
земля,
В великолепии полуразвернутых флагов, среди укутанных
в черный креп городов,
Среди штатов, что стоят, словно женщины, облаченные
в траур;
И длинные процессии вьются за ним, и горят светильники
ночи,
Несчетные факелы среди молчаливого моря лиц и обнаженных
голов,
И ждет его каждый поселок, и гроб прибывает туда, и всюду
угрюмые лица,
И панихиды всю ночь напролет, и несется тысячеголосое могучее
пение,
И плачущие голоса панихид льются дождем вокруг гроба,
И тускло освещенные церкви, и содрогающиеся от горя
органы, - так совершаешь ты путь
С неумолчным перезвоном колоколов погребальных,
И здесь, где ты так неспешно проходишь, о гроб,
Я даю тебе ветку сирени.
7
(Не только тебе, не тебе одному, -
Цветы и зеленые ветки я всем приношу гробам,
Ибо свежую, как утро, хотел бы пропеть я песню тебе, о светлая
и священная смерть!
Всю тебя букетами роз,
О смерть, всю тебя покрываю я розами и ранними лилиями,
Но больше всего сиренью, которая цветет раньше всех,
Я полной охапкой несу их тебе, чтобы высыпать их на тебя, -
На тебя и на все твои гробы, о смерть.)
8
О плывущая в западном небе звезда,
Теперь я знаю, что таилось в тебе, когда месяц назад
Я шел сквозь молчаливую прозрачную ночь,
Когда я видел, что ты хочешь мне что-то сказать, ночь
за ночью склоняясь ко мне,
Все ниже поникая с небес, как бы спускаясь ко мне (а все
прочие звезды глядели на нас),
Когда торжественной ночью мы блуждали с тобою (ибо что-то
не давало мне спать),
Когда ночь приближалась к рассвету и я глядел на край неба,
на запад, и увидел, что вся ты в истоме тоски,
Когда прохладною прозрачною ночью я стоял на взгорье,
обвеваемый бризом,
И смотрел, где прошла ты и куда ты ушла в ночной черноте,
Когда моя душа, вся в тревоге, в обиде, покатилась вслед за
тобою, за печальной звездой,
Что канула в ночь и пропала.
9
Пой же, пой на болоте,
О певец, застенчивый и нежный, я слышу твою песню, твой
призыв,
Я слышу, я скоро приду, я понимаю тебя,
Но я должен помедлить минуту, ибо лучистая звезда задержала
меня,
Звезда, мой уходящий товарищ, держит и не пускает меня.
10
О, как я спою песню для мертвого, кого я любил?
И как я спою мою песню для милой широкой души, что ушла?
И какие благовония принесу на могилу любимого?
Морские ветры с Востока и Запада,
Дующие с Восточного моря и с Западного, покуда не встретятся
в прериях, -
Эти ветры - дыхание песни моей,
Их благовоние я принесу на могилу любимого.
11
О, что я повешу на стенах его храмины?
Чем украшу я мавзолей, где погребен мой любимый?
Картинами ранней весны, и домов, и ферм,
Закатным вечером Четвертого месяца, серым дымом,
светозарным и ярким,
Потоками желтого золота великолепного, лениво заходящего
солнца,
Свежей сладкой травой под ногами, бледно-зелеными листьями
щедрых дерев,
Текучей глазурью реки - ее грудью, кое-где исцарапанной
набегающим ветром,
Грядою холмов на речных берегах с пятнами теней и с большим
изобилием линий на фоне небес,
И чтобы тут же, поблизости, - город с грудой домов,
со множеством труб дымовых,
И чтобы бурлила в нем жизнь, и были бы мастерские, и рабочие
шли бы с работы домой.
12
Вот тело и душа - моя страна,
Мой Манхаттен, шпили домов, искристые и торопливые воды,
корабли,
Разнообразная широкая земля, Юг и Север в сиянии,
берега Огайо, и сверкающая, как пламя, Миссури,
И бесконечные вечные прерии, покрытые травой и маисом.
Вот самое отличное солнце, такое спокойное, гордое,
Вот лилово-красное утро с еле ощутимыми бризами,
Безграничное сияние, мягкое, постепенно растущее,
Чудо, разлитое повсюду, омывающее всех, завершительный
полдень,
Сладостный близкий вечер, желанная ночь и звезды,
Что сияют над моими городами, обнимая человека и землю.
13
Пой же, пой, серо-бурая птица,
Пой из пустынных болот, лей песню с укромных кустов,
Бесконечную песню из сумерек лей, оттуда, где ельник и кедр.
Пой, мой любимейший брат, щебечи свою свирельную песню,
Человеческую громкую песню, звучащую безмерной тоской.
О звенящий, и свободный, и нежный!
О дикий, освобождающий душу мою, о чудотворный певец,
Я слушаю тебя одного, но звезда еще держит меня (и все же
она скоро уйдет),
Но сирень с властительным запахом держит меня.
14
Пока я сидел среди дня и смотрел пред собою,
Смотрел в светлый вечереющий день с его весенними нивами,
с фермами, готовящими свой урожай,
В широком безотчетном пейзаже страны моей, с лесами,
с озерами,
В этой воздушной неземной красоте (после буйных ветров
и шквалов),
Под аркою неба предвечерней поры, которая так скоро проходит,
с голосами детей и женщин,
Я видел неугомонные приливы-отливы морей, я видел корабли
под парусами,
И близилось богатое лето, и все поля были в хлопотливой
работе,
И бесчисленны были людские дома, и в каждом доме была своя -
жизнь,
И вскипала кипучесть улиц, и замкнуты были в себе города, -
и вот в это самое время,
Обрушившись на всех и на все, окутав и меня своей тенью,
Надвинулась туча, длинный и черный плащ,
И мне открылась смерть и священная сущность ее.
И это знание сущности смерти шагает теперь рядом со мною
с одной стороны,
И эта мысль о смерти шагает рядом с другой стороны,
И я - посредине, как гуляют с друзьями, взяв за руки их, как
друзей,
Я бегу к бессловесной, таящейся, все принимающей ночи,
Вниз, к морским берегам, по тропинке у болота во мраке,
К темным торжественным кедрам и к молчаливым елям,
зловещим, как призраки.
И певец, такой робкий со всеми, не отвергает меня,
Серо-бурая птица принимает нас, трех друзей,
И поет славословие смерти, песню о том, кто мне дорог.
Из глубоких, неприступных тайников,
От ароматных кедров и елей, таких молчаливых, зловещих, как
призраки,
Несется радостное пение птицы.
И чарующая песня восхищает меня,
Когда я держу, словно за руки, обоих ночных товарищей,
И голос моей души поет заодно с этой птицей.
Ты, милая, ты, ласковая смерть,
Струясь вокруг меня, ты, ясная, приходишь, приходишь
Днем и ночью, к каждому, ко всем!
Раньше или позже, нежная смерть!
Слава бездонной Вселенной
За жизнь и радость, за любопытные вещи и знания,
И за любовь, за сладкую любовь, - но слава ей, слава, слава
За верные и хваткие, за холодящие объятия смерти,
Темная мать! Ты всегда скользишь неподалеку тихими
и мягкими шагами,
Пел ли тебе кто-нибудь песню самого сердечного привета?
Эту песню пою тебе я, я прославляю тебя выше всех,
Чтобы ты, когда наступит мой час, шла твердым и уверенным
шагом.
Могучая спасительница, ближе!
Всех, кого ты унесла, я пою, радостно пою мертвецов,
Утонувших в любовном твоем океане,
Омытых потоком твоего блаженства, о смерть!
От меня тебе серенады веселья,
Пусть танцами отпразднуют тебя, пусть нарядятся, пируют,
Тебе подобают открытые дали, высокое небо,
И жизнь, и поля, и громадная многодумная ночь.
Тихая ночь под обильными звездами,
Берег океана и волны - я знаю их хриплый голос,
И душа, обращенная к тебе, о просторная смерть под густым
покрывалом,
И тело, льнущее к тебе благодарно.
Над вершинами деревьев я возношу мою песню к тебе,
Над волнами, встающими и падающими, над мириадами полей
и широкими прериями,
Над городами, густо набитыми людом, над кишащими людом
дорогами, верфями,
Я шлю тебе эту веселую песню, радуйся, радуйся, о смерть!
15
В один голос с моей душой
Громко, в полную силу пела серо-бурая птица,
Чистыми и четкими звуками широко наполняя ночь.
Громко в елях и сумрачных кедрах,
Звонко в сырости и в благоуханье болот,
И я с моими товарищами там, среди ночи.
С глаз моих спала повязка, чтобы могли мне открыться
Бесконечные вереницы видений.
И забрезжили предо мною войска,
И, словно в беззвучных снах, я увидел боевые знамена,
Сотни знамен, проносимых
сквозь дымы боев, пробитых картечью и пулями,
Они метались туда и сюда, сквозь дымы боев, рваные, залитые
кровью,
И под конец только два-три обрывка остались на древках (и все
в тишине),
Вот и древки разбиты, расщеплены.
И я увидел мириады убитых на кровавых полях,
Я увидел белые скелеты юношей,
Я увидел, как трупы громоздятся над грудами трупов,
Но я увидел, что они были совсем не такие, как мы о них
думали,
Они были совершенно спокойны, они не страдали,
Живые оставались и страдали, мать страдала,
И жена, и ребенок, и тоскующий товарищ страдали,
И бойцы, что оставались, страдали.
16
Проходя мимо этих видений, проходя мимо ночи,
Проходя один, уже не держа моих товарищей за руку,
Проходя мимо песни, что пела отшельница-птица в один голос
с моею душою, -
Победная песня, преодолевшая смерть, но многозвучная, всегда
переменчивая,
Рыдальная, тоскливая песня, с такими чистыми трелями, она
вставала и падала, она заливала своими потоками ночь,
Она то замирала от горя, то будто грозила, то снова взрывалась!
счастьем,
Она покрывала землю и наполняла собой небеса -
И когда я услышал в ночи из далеких болот этот могучий
псалом,
Проходя, я расстался с тобой, о сирень с сердцевидными
листьями,
Расцветай во дворе у дверей с каждой новой и новой весной.
От моей песни я ради тебя оторвался
И уже не гляжу на тебя, не гляжу на запад для беседы с тобою,
О лучистый товарищ с серебряным ликом в ночи.
И все же сохраню навсегда каждую, каждую ценность, добытую
мной этой ночью, -
Песню, изумительную песню, пропетую серо-бурою птицей,
И ту песню, что пропела душа моя, отзываясь на нее, словно
эхо,
И никнущую яркую звезду с полным страданья лицом,
И тех, что, держа меня за руки, шли вместе со мною на призыв
этой птицы,
Мои товарищи и я посредине, я их никогда не забуду ради
мертвого, кого я любил,
Ради сладчайшей и мудрейшей души всех моих дней и стран, -
ради него, моего дорогого,
Сирень, и звезда, и птица сплелись с песней моей души
Там, среди елей душистых и сумрачных, темных кедров.
Перевод К. Чуковского
