Тривия, то бишь Всякая всячина; или «Искусство ходить по улицам Лондона». Книга вторая. «Искусство ходить по улицам днём» (Перевод)
О Муза, назидательные строки
До сей поры влагала ты в уроки,
Где обучала, как зимой в дороге
Не обморозить лица, руки, ноги,
Как неба истолковывать знаменья,
Всецело положась на ум и зренье.
Давай рискнём и нынче дом покинем,
Давай рискнём и в город нынче двинем,
Явив на благо общества отвагу
В ущерб, возможно, собственному благу.
[Утро]
Чтоб донести записку от патрона
Иль прогуляться ради моциона,
Подходит время утра чрезвычайно:
Прохожие на улицах случайны,
И виден всякий, точно на ладошке.
Вот женщина, страшнее драной кошки,
Из Биллингзгейта тащится с поклажей,
В мешке любая вещь добыта кражей.
Молочница с мелко́м её встречает
И на дверях добычу отмечает.
Приёмщица худа и желтолица.
Замызганная, грязная девица,
Что не напомнит даже вполовину
Здоровую молочницу с равнины.
Упорно, словно требуя чего-то,
Ревут ослы, уставясь на ворота.
Ворота на ослов взирают гордо,
И всяк в своих правах уверен твёрдо.
Вот хворый фат, растративший здоровье,
Девица, обделённая любовью.
Степенны и серьёзны эскулапы:
Они на них всерьёз нагреют лапы.
Бьют барабаны. Грянув разом, вместе,
Шлют барабанщики привет невесте.
Ужель столпотворение такое –
Прелюдия к семейному покою?
Промышленность сынов усердно будит,
И новости, которых не убудет,
Разносит бедный лондонский мальчишка,
По улицам несущийся вприпрыжку.
Загрохотали тачки и кареты,
Щебечут птахи, солнышком согреты,
И улицу глухие переулки
О чём-то переспрашивают гулко.
[Какие ремёсла причиняют вред прохожим]
Коль ты в одежде любишь чёрный цвет,
Коль ты в сутану строгую одет,
Троих грязнуль чурайся особливо:
Стригущего усы, брады и гривы,
Опасен платью также парфюмер,
Но пекари опасней не в пример.
Вы, любящие яркие расцветки,
Троих грязнуль возьмите на заметку:
Опасен платью мальчик-трубочист
(Зевак марать – большой специалист!),
Опасен тот, кто в жесточайшем кашле
На плащ плюёт (сэр, гляньте, не на ваш ли?),
И мусорщик опасен – вон вдали
Видна его телега, вся в пыли.
В какие платья вы ни нарядитесь,
Торгующих свечами сторонитесь,
Корзин их сальных; также мясника:
Поднос его в жиру; во все века,
Забрызган кровью, он пугает встречных.
Его товарищ – мастер дел заплечных.
[Кому следует уступать дорогу]
Воспитанность прохожим покажи:
Главу перед монашкой обнажи;
Особо вежлив будь со старичками:
Не подгоняй столетнего толчками;
Носильщику помочь не позабудь:
Раздвинь толпу, ему расчистив путь;
Не оставляй без помощи слепого;
Не позволяй толпе топтать хромого.
Вон щёголь выступает записной.
Нет с голове мыслишки ни одной.
С походочкой его, заверить смею,
Немудрено каблук сломать и шею.
Покрыт, как мельник, белым порошком.
Сие созданье обойди тишком.
[Кому не следует уступать дорогу]
Но ежели задиру встретил, скажем,
В широкой шляпе с жиденьким плюмажем,
Столкни туда тирана здешних мест,
Где все собаки мочатся окрест.
Лишённый вмиг воинственного духа,
Он лишь проклятье пробормочет глухо.
[К кому обратиться, чтобы найти дорогу]
Коль с улицей ты вовсе незнаком,
Носильщика найми проводником,
А сам запомни вывески и вехи:
Сие в пути способствует успеху.
Не обращайся к подмастерьям: врёт
Отчаянно лукавый сей народ.
К торговцу обратись: он муж степенный,
И просто так не лжёт обыкновенно.
Там, где Сент-Джайлз дряхлеет вековой,
Колонна предстаёт перед тобой.
Семь циферблатов с вышины взирают.
По ним семь улиц время проверяют.
Здесь видишь часто жителя села.
Его судьба, увы, невесела:
Он с толку сбит; бродя, устал до смерти
В клубке проулков, улиц круговерти.
Всё обыскав, сердито хмурит бровь
И… скорбный свой обход свершает вновь.
Не так ли без подмоги Ариадны
Бедняк Тезей скитался безотрадно
По критским лабиринтам; без клубка
Не выбрался бы он наверняка.
Но ты – не он; не вздумай, ради Бога,
Рассчитывать на женщину в дороге:
Сообразив, сколь малый недалёк,
Она сбежит, украв твой кошелёк.
[Полезные советы]
Когда мальчишки резвые, проказя,
Метут метлой облезлою по грязи,
Игру их пресеки; пройди в опаске
Особы, что лукаво строит глазки:
Поскольку легкомысленна особа,
Забрызган грязью будешь ты особо.
Когда с повозок скатывают бочки,
Когда дрова несут без проволочки,
Когда канаты тянут пивовары,
Чтоб из подвалов вытянуть товары,
Пройди вперёд солидно и неспешно,
И ты всегда продолжишь путь успешно.
Когда бы грязь, которой здесь немало,
Твоей обувки, друг, ни замарала,
Свои услуги весело и звонко
Тебе чумазый предложит мальчонка,
И вычистит он так твои ботинки,
Что станут хороши, как на картинке.
Пускай же Муза, с коей надоело
В людской толпе толкаться то и дело,
О мальчиках расскажет бесшабашных,
О чистильщиках наших безрубашных,
Секрет раскроет в легендарной были
Того, кто их родителями были.
С Олимпа Зевс повадился спускаться
И за земными дамами таскаться.
И подчинённых сам пороком личным
Он побудил к поступкам неприличным.
Доселе неприступные богини
С мужчинами земными спали ныне,
И стало модой и хорошим тоном
В огне любовном корчиться со стоном.
Тогда-то Клоацина, что богиней
Была бурливой речки темно-синей,
Что шумно через город протекала,
Простого мусорщика повстречала.
Чем приглянулся парень грязнорожий
И на красавца явно не похожий?
Но вот поди ж ты: полюбившей сладки
В её любимом даже недостатки!
Едва пройдёт в ночи вторая стража,
Уж Клоацина вся – в любовном раже:
Охваченная страстною истомой,
Она повозки слышит стук знакомый,
И ей ничто не гадко и не низко:
Ведь радость ожидаемая – близко.
На уличную женщину похожа.
И что же, люди? Люди, ну и что же?
И вот уже повозка показалась,
И от стыда и тени не осталось,
Лишь только бы в ночи необычайной
Не помешал им факельщик случайный!
И девять лун прошло. В последнем круге
Ей повитухи надобны услуги.
Сошла за ней на землю Клоацина.
Но не нашла. И не вознёс Лицине
Молитв никто, и всё само случилось:
Мальчоночкой богиня разрешилась,
Рожала одинёшенька-одна,
Ни божествам, ни людям не нужна.
И годы шли, безрадостные годы,
И мальчик проходил огни и воды,
И, вызывая в людях состраданье,
Он жалобно просил на пропитанье.
Но бедные сироты, сколь ни жалки,
Столь мощной подвергаются закалке,
Что, сколь условья жизни ни суровы,
И в жар, и в холод живы и здоровы.
Меж тем как дети, что живут в палатах,
Наследники родителей богатых,
В жару любую – пьют и не напьются,
И в дождь любой – всё кашляют, плюются.
Давно всё это видела богиня,
Давно в беде помочь хотела сыну,
И вот пришла она к богам с мольбою
Дать сыну в руки ремесло такое,
Чтобы на людных улицах столицы
Он заработать мог и прокормиться.
Проникнувшись сочувствием сердечным,
Решили боги: встречным-поперечным
Пусть обувь их, заляпанную грязью,
Он чистит щёткой, покрывает мазью.
И всякая богиня, всякий бог
Пришли на помощь, кто с чем только мог.
Пришла Диана к сыну Клоацины,
Для щётки дав от борова щетину.
Пришёл бог дня, любезный, бесподобный,
С подставкою полезной и удобной,
Что представляла из себя треногу,
Куда клиент бы мог поставить ногу,
И чистильщика с самого начала
Она труды заметно облегчала.
Затем пришёл Нептун, добряк могучий,
И маслянистым веществом пахучим,
Добытым из кита, морского чуда,
Наполнена была его посуда.
И бог огня из дымного предела
Пришёл и сажу подарил для дела.
Богиня, довольнёхонька-довольна,
Дары их приняла – и птицей вольной
К реке Флит-Дитч спустилась, погрузилась
И под волной в нелёгкий путь пустилась.
Настало утро; мальчик пробудился,
Из нищей клети вон заторопился.
И к каменным он подошёл оградам.
Грязь чёрная текла внизу и рядом.
Он Холборна уступы роковые
Сегодня видел словно бы впервые.
Слеза засеребрилась, и умчала,
И на душе немного полегчало,
И он воскликнул: – Матери, как в сказке,
Приходят к детям с молоком и лаской.
А есть отец – так счастья больше вдвое.
(Ах, кабы знать, возможно ли такое!).
Но я, увы, лишь сирота безродный,
Живу и маюсь в муке безысходной.
Есть мальчики, богаты от рожденья.
Нужды – ни в чём, повсюду – уваженье.
Добры их дяди и добры их тёти:
Племянники у них – всегда в почёте.
В день Рождества, для родственников святы,
Подарками – на целый год богаты!
Будь у меня отец, его советам
Я следовал бы и имел при этом
Возможность зарабатывать и шансы
Доход иметь, как кучер дилижанса.
Вот, вижу, кучера торчат в пивнушке.
У каждого – по две большие кружки.
Вот, вижу, пену загодя сдувают,
Вот, вижу, пиво залпом выпивают,
И повторяя «Любо, ах, как любо!»
Я с завистью облизываю губы…
И жалобы всё лились бы и лились,
Но воды забурлили, расступились,
И показалась женская личина,
И то была богиня Клоацина.
И голова была покрыта репой,
И верный угорь преданно и слепо
Ей прижимал тряпицы к пояснице.
(Такое и во сне-то не приснится!).
И молвила: – Забудь свои тревоги:
Твои молитвы услыхали боги!
Из рук моих прими вот эту щётку,
А также эту мазь прими, сиротка;
Ещё прими трёхногую подставку, –
Ты с ними дело двинешь на поправку,
Когда свои услуги с ними вместе
Ты предложишь в каком-то людном месте.
И дальше станут радости нередки:
В твоём кармане зазвенят монетки!
Так молвила богиня и в финале,
Скрываясь в грязевом своём канале,
В последний миг устроила поганство,
Заляпав густо ближнее пространство.
Ушёл малыш с нехитрым инструментом
И в тот же день устроился моментом
На Чаринг-Кросс, где улиц ответвленья
Расходятся в различном направленье.
В Уа́йтхолле, вдоль Мьюза постоянно,
Сегодня слышен голос мальчугана,
Что там сидит в одном и том же месте:
«А вот – ботинки чистим вашей чести!»
[Полезные советы – продолжение]
Пока в пути ты сказочке внимаешь,
Ты бодрый шаг заметно замедляешь.
Но с каждым промедленьем пилигрима
Опасности растут неумолимо,
И в городе, где часты злоключенья,
Востребована песня наставленья.
Там, где преступник заключён в колодки
И где толпа глумится в околотке,
Я появляться не рекомендую:
Там яйца тухлые напропалую,
Швыряет люд; в тебя попав случайно,
Тебя, мой друг, измажут чрезвычайно.
[Об узких улицах]
От узких улиц, друг, держись далече:
Там фуры не расходятся при встрече,
Цепляются колёса за колёса,
И вот уж над конями бич вознёсся,
И в жилах отворяет кровь живую,
И кровь, струясь, бежит на мостовую.
За что вы, люди, задыхаясь в сквернах,
Помощников своих гнобите верных?
Они вам добывают хлеб насущный,
А вы им карой платите бездушной?
Коль верно то, что души возвратятся
И в новых оболочках возродятся,
То кучер станет в будущем коняжкой
И сам же, обречённый доле тяжкой,
Застонет от такого же тирана,
Что станет бить – жестоко, безвозбранно!
[Лондонские улицы, самые неудобные для прохожих]
Уо́тлинг-Стрит ты замечал ли риски,
Когда ты к Чи́псайду подходишь близко?
На улицу, что имя Темзы носит,
Тебя частенько злобный рок заносит?
Тебе известна и Флит-Дитч клоака:
Черней её лишь адский мрак, однако!
Сколь запах от неё идёт поганый:
Вдохнёшь – и зашатаешься, как пьяный!
Вон москательщик раздувает пламя:
Горят костры под чёрными котлами.
На складе рыбы вывалили груду
И не убрали; тяжкий дух – повсюду.
А вон мясник освежевал барашка;
Его работа – также пахнет тяжко.
Вон бочки с во́рванью стоят, вонючи;
Пахучи так, что помолчу я лучше.
Корна́вский сыр,1 его лежат здесь кучи,
Он тоже запах издаёт могучий.
Вчера по окончании молебна
Сей сыр, что пахнул столь же непотребно,
Священнику и мне подали на́ стол…
Примстилось нам, что дьявол рядом шастал!
[Похвала улице Пэ́лл-Мэлл]
О Пэ́лл-Мэлл, улица, сколь ты прекрасна!
Здесь чисто, мостовые безопасны,
И неприличных запахов здесь нету.
Вон катит золочёная карета,
И грубияны возчики премноги
Не ставят фуры поперёк дороги.
По тропам особливым и негрязным
Позволено ходить здесь людям праздным,
И тут свои устраивают сходки
И щёголи, и также их красотки,
И тут же аромат неимоверный
Идёт от каждой лавки парфюмерной.
Однако же, и тут порой бывает,
Дождями мостовые подмывает.
Расшатан камень, и при каждом разе
Наступишь – обдаёт фонтаном грязи.
Затеют стройку – нет былого лоска.
И падает на головы извёстка,
И нависает грозно черепица,
Чтобы на те же головы свалиться.
[Об удовольствии гулять по переулкам]
Я с шумных улиц ухожу порою
В проулки, что объяты тишиною.
Колёса там не сотрясают землю,
И я своим лишь размышленьям внемлю.
По лицам тех, кто мне идёт навстречу,
Определяю, кто сей человече.
Вот , вижу, маклер: некий план замыслив,
Взял ипотеку, и, ревнив, завистлив,
Он не в карете (долг его огромен!),
Но на своих двоих проходит, скромен.
Развратник жалкий, бродит, старый, с палкой,
Пленённый «Друри-Лейна» театралкой.
А это – щёголь, глупая особа,
Должник Флит-Стрит до гроба (вот стыдоба!).
[О неудобствах, подстерегающих тех, кто не знаком с Лондоном]
Всяк, город изучающий прилежно,
Напёрсточников фокусы небрежно
Отринет на ходу, чураясь фальши,
И зашагает вдоль по Мьюзу дальше.
До верха нагружённые подводы
Ползут под сильным ветром, тихоходы,
На Ла́дгейт-Хилл дорогою нетряской
Взбираются по краю и с опаской,
Чтоб скакуны, что мчатся тут же, радом,
Не обдали их чёрным водопадом,
Чтоб грязью бы их вдруг не окатили,
Как окатили сквайра-простофилю.
Парфя́нин так же дротик свой швыряет,
Коль враг настырный сзади напирает.
Невежа часто штрафы получает:
Он в людном месте жидкость источает.
Коль ты по нуже хочешь сделать лужу,
От глаз людских держись подальше, друже,
Чтоб не смущать невинную девицу,
Коль ей пройтись поблизости случится.
[О том, что и без меня всем известно]
Не знаю сам, а вправду ли уместно
Писать о том, что всем давно известно,
Что если дождик брызнул над девчонкой,
Она прикрыться может и юбчонкой?
Подсказчицы найдутся ль у народа
Получше, чем Смекалка и Природа?
И стоит ли описывать, однако,
Здесь те предупредительные знаки,
Что каждому прохожему знакомы,
Где вам подскажут связками соломы
«Проезд закрыт», и люди не гуляют,
Где мостовую нынче обновляют,
И где в объезд повозки и кареты
Идут, поскольку здесь им хода нету?
Описывать ли кучера – пропойцу,
Ругателя и хама-кнутобойцу?
И кто не знает, что его лошадке
Зимой, увы, особенно несладко?
Сижу я дома в летнюю жарищу
И попусту по улицам не рыщу,
Где всё живое стонет в муке крестной
И пыль столбом летит в предел небесный.
[О зимней погоде]
Я о зиме хочу сказать вам. Вьюги
Морозом жгут и землю, и лачуги,
Что, снег прияв крупицу за крупицей,
Под белою укрылись плащаницей.
Овечьей шерстью, что совсем не странно,
Зимой башмак наполнен деревянный,
И лёд с подошвы потому недаром
Сбивать о сваю надобно ударом.
Карета катит плавно, не скрипуче,
Но остеречься кучеру бы лучше:
Неровен час, мальчишка, смеха ради,
Швырнёт снежок, сюрприз устроив дяде.
Вон манят пареньки по скользким тропам
Матрону, – и не стыдно остолопам?
Девицу манят; прыгает меж кочек,
И – ах! – зелёный порвала чулочек!
А вон дрожит носильщик без портшеза:
Мороз острее режет, чем железо.
Швея на Биржу едет; под ногами –
Бельгийская печурка с угольками.
Пусть кончик носа женщины краснеет,
Но печка снизу худо-бедно греет.
(Коль можно, согреваясь, не обжечься,
Вам, женщины, не проще ль поберечься
И пламенем любви, что столь опасно,
Себя уже не мучить понапрасну?)
[Об опасностях игры в футбол]
Вот Ковент-Гарден. Главная интрига
Здесь башня Джонса, что зовут Иниго.
Столица на неё не наглядится,
А та – своим создателем гордится.
Я прохожу, взирая восхищённо
На портики, на стройные колонны,
Но и футбол я вижу издалёка
И вижу ярость бьющихся жестоко.
Вон подмастерье убежал из цеха,
Ряды пополнив жаждущих успеха.
Вон вижу, мяч катают в снежном поле;
Размер его становится всё боле.
Пас – ловкий финт – и мяч летит в окошко!
Но был стекольщик половчей немножко:
Он по-вратарски отразил – о, Боже! –
Атаку бомбы, сделанной из кожи!
[Об одном случае в год великого мороза]
О Муза, год припомни необычный,
Когда зима царила безгранично,
Тот год, когда три месяца суровых
Была здесь Темза в ледяных оковах.
Вон лодочник; он меж недвижных вёсел
Недвижен сам, он ремесло забросил.
Вон скакуны сбежали из конюшни;
По улицам гуляют, непослушны.
Возы не через мост, а напрямую
Реку одолевают ледяную.
Вон толстый повар; тяжко, чуть не плача,
Он крутит вертел с тушею телячьей.
Вдруг – вот где чудо! – игры, карусели:
На Темзе – праздник, ярмарка, веселье!
На Темзе, на заснеженной равнине,
Военные палатки встали ныне.
Идут ученья бодро и с успехом,
Команды вдоль реки несутся эхом!
Беда случилась с женщиной почтенной
Как раз вот здесь. Рассказ проникновенный
Пусть в песне прозвучит неприхотливой,
Задумчивой, как вечер молчаливый,
И нежный, как дыханье флейты дальней,
Как Филомелы исповедь, печальный.
Ходила каждый день по льду речному,
На голове несла она из дома
Осенних фруктов тяжкую корзину.
И люди вспоминают здесь в кручине
Приятный голос, нежный, сочный, звонкий,
Той, что входила в каждую лавчонку.
Ядро взорвалось как-то недалече.
Проломлен лёд, и голову по плечи
Сорвало вмиг, но всё казалось: тело
Ещё исторгнуть пару слов хотело,
И Темза, уловив их, повторяла,
Когда из виду женщина пропала.
Так обезглавлен был Орфей жестоко,
Но голова взывала из потока:
«О, Эвридика!» – словно бы живая,
Взывала, среди мёртвых пребывая,
И тень Орфея с радостью великой
На Гебре повстречалась с Эвридикой.
[Оттепель]
Но ветер западный повеял нежно,
И всюду потеплело неизбежно.
И ледяной фундамент быстро тает,
И деревянный город оседает,
И волны Темзы рвутся из-под пресса,
И снег сдувает с каждого навеса.
[Как узнать, какой нынче день недели]
Тому, кто в Лондоне живёт сызмлада,
И в Календарь заглядывать не надо.
Когда идут по Лондону с медведем,
Когда быка за ним проводят следом,
Когда на Хокли-Хоул – вой от счастья,
Когда и стар, и млад кипят от страсти,
И труженик ликует, и бездельник,
То этот день – Четверг иль Понедельник.2
Когда в лавчонках рыбы больше вдвое,
Сверкает карпа брюхо золотое,
Форель – на ней премного красных пятен, –
А вот лосось, он всем на вкус приятен,
Омары, украшение обеда
(Их обожают даже привереды!), –
Сей трезвый праздник здесь любому ведом:
Он радует по Пятницам и Средам!
Когда с балконов грязная водица
Где капает, где брызжет, где струится,
И женщины решительно и храбро
Пускают в дело тряпки, мётлы, швабры,
И моют окна, и скребут ступени,
Не ведая усталости и лени,
То подтверждает каждая примета:
В Субботу утром происходит это!
[О звуках, которые можно услышать в Лондоне]
Нам сообщает звуками природа,
Какое наступает время года.
Как наши улицы весною звонки!
Торгуют бузиной у нас лавчонки,
И торговать крапивой здесь не внове,
Весьма полезной для очистки крови.
Кричат: «Макрель!» по Воскресеньям даже,
Когда идут июньские продажи.
А осенью – орехи, сливы, груши,
Бери, что хочешь, выбирай получше.
Где апельсины, слышен крик: «Пробросьте!» –
Их мальчики разыгрывают в кости!
[О Рождестве]
Когда повсюду, где народ в движенье,
Есть лавра с розмарином предложенье,
То здесь и всем, и каждому известно:
Вот-вот наступит Рождество – чудесно!
Лавр, остролист и белая омела, –
Их в каждом храме видишь то и дело.
О, пусть Нужда здесь Милосердью внемлет,
Пусть голову болящую подъемлет,
Пусть из жильцов бедняцких наших хижин
Забыт никто не будет и обижен!
И внял бедняк, душой приободрился,
И кто был наг, одеждою покрылся,
И Милосердье было здесь вначале…
Лишь Скупость одинока и в печали.
[О благотворительности]
Сироты, вдовы плачут рядом где-то,
Но катит мимо гордая карета,
А Милосердье бедным помогает:
Оно из виду их не упускает.
Заметишь труженика-бедолагу,
Полпенни дай – и это будет благо.
Не вынуждай тянуться параличных,
Сам подойди, и дай им, и – отлично!
Решительно давай, не медли, чтобы
Не возбуждать в несчастных лишней злобы.
Пришёл однажды скряга и пройдоха
Раздать бродягам кой-какие крохи,
Но вой такой на площади раздался,
Что он со страху еле жив остался,
Но глянул в небо и удвоил рвенье,
От неба получив благословенье!
Там, где кольцо обвязано тряпицей,
Чтобы лакей не стукнул в дверь, тупица,
И похоронщик жадно ждёт момента,
Когда поставит смерть ему клиента,
Как ястребы, чей давешний обычай –
Над лагерем кружить, ища добычи,
Молитвы не читай: извечно свято,
Всегда прии́мет Небо душу брата!
[О благе всех гуляющих]
Приди, мой друг испытанный, сердечный:
Твои дела и мысли – безупречны.
Покинем Темпла молчаливы стены:
Дела меня зовут, но непременно
Пройдём по Стрэнду вместе: я, ей-богу,
Беседуя с тобой, забыл дорогу.
По улице, что к Темзе сходит круто,
На берег выйдем за две-три минуты.
Названья нет у ней и нет сравненья:
Здесь Арундела высилось строенье.
Хранились здесь полотна Тициана,
И Рафаэль пленял здесь постоянно,
И красота, что здесь была бездонна,
Сейчас – лишь на гравюрах Овертона.
Глашатай там сегодня слышен всюду,
Где Фидий прежде приобщал нас к чуду:
Казалось всем в те времена былые,
Что статуи дышали, как живые!
Сторожевая будка одиноко
Сегодня там стоит неподалёку.
Что ни дворец, то имя: Бедфорд, Сесил,
Вот Вилльерс, Эссекс… Зданий нет, но, весел,
Стоит дворцовый комплекс Берлингтона.
А я, Джон Гей, как прежде, восхищённо
Стою, смотрю… И возникает чувство,
Что возродилось древнее искусство.
Прислушиваюсь… Несколько мгновений, –
И в душу хлынул Гендель, дивный гений.
Сюда я часто хаживал когда-то
(Но был одет я чисто, франтовато),
Поскольку Берлингтон, в том нет сомненья,
Ценил меня, ценил мои творенья.
Какое это счастье, – на прогулку
С друзьями выйти! Сердце бьётся гулко,
И что порой попутной нет кареты,
Так в этом, право, горя вовсе нету.
И мыслей нет о нервах, ревматизме,
О кашле как смертельном катаклизме,
И мыслей нет о том, что ты астматик,
Подагрик и, быть может, маразматик,
Какими и бывают люди-слизни,
Ведущие сидячий образ жизни.
Ко мне, друзья! Пускай другим в охотку
Заказывать карету или лодку,
Иль, заказав роскошные носилки,
В них красоваться, не тая ухмылки,
А я люблю с друзьями прогуляться,
Люблю внезапным ветром наслаждаться.
Прогулочные лодки вам любезны?
Нагрянет буря – вёсла бесполезны.
Подмога не придёт к вам ниоткуда:
Хозяин лодки в стельку пьян, паскуда!
А ежели напился твой носильщик,
Такой носильщик – твой прямой могильщик!
Я щёголя увидел в час несчастный,
Когда на Лондон хлынул дождь ужасный.
С презреньем из кареты золочёной
Взирал на люд он, штормом удручённый.
Вдруг с грохотом грязнущая телега
В его карету врезалась с разбега,
И мусорщик, от ярости дурея,
Стал щёголя хлестать, лупить лакея.
И враз разбиты и носы, и стёкла,
И враз гордыня наглая промокла,
А кровь и грязь, что по лицу сползали,
Прохожим о бесчестье рассказали.
Вот так же Зевс ничтожил сына Феба,
И в нижний мир его низвергнул с неба,
И порвались серебряные вожжи,
Все бедствия расправы подытожа!
Идёт прохожий, слабый, хворый, бледный,
Он адреса просматривает, бедный:
Вот врач (взаправду лечит пациентов!),
А вот портной (дешевле конкурентов!).
Баранины кусок – для всех отрада.
Ньюгейтский рынок – выбирай, что надо.
На Лиден-Холл купи кусок говяжий,
Сент-Джеймс – телятинка всегда в продаже.
Темз-Стрит – всегда отличные сыры,
А на Мур-Стрит – старинных книг миры.
На Монмут-Стрит и ныне, как и прежде,
Есть выбор, друг, подержанной одежды.
На полки взглянем. Сколько книг отличных!
Вот комментатор классиков античных.
Вон – богословы вдумчивые; ныне
Их в современных лавках нет в помине.
Прохожие, роя́сь у этих полок,
Похожи на трудолюбивых пчёлок.
Читают здесь, и масло для лампады
Им по ночам расходовать не надо, –
Плутарха3 (до лохмотьев он зачитан!)
И Бэкона4 (весь плесенью покрыт он!).
Над О́твеем5 здесь подмастерья плачут,
Над Ко́нгривом6 смеются и судачат.
Над «Похищеньем локона»7 портнихи,
Блаженствуя, шушукаются тихо,
И бедный Сквиртс читает Гарта8 книги
До вечера, дрожа от холодрыги.
Прошу, о Ли́нтот,9 разложи по полкам
Труды мои! Внимательно и с толком
Пусть бедняки изучат их бесплатно.
И если что-то станет им понятно,
И если пользу извлекут какую,
Одной лишь благодарности взыскую:
Пусть помнят, что преподали уроки
Им эти вот рифмованные строки!
Шесть лошадей – роскошная запряжка!
От зависти – кому на сердце тяжко?
Пожалуй, лишь безмозглая девица
Мишурным блеском может соблазниться!
Вот фландрские ступают кобылицы.
Вот фаэтон торжественно влачится.
Юрист подкупный едет полусонный.
Свою сестру значительной персоне
Он, не колеблясь, отдал для разврата,
И потому теперь живёт богато,
И герб дворянский на злачёной дверце
Тщеславное сегодня тешит сердце.
Он едет, равнодушный и холодный,
А рядом плачет сирота голодный.
Вон едет шут, сияет, словно солнце,
За ним – толпа, рабы-низкопоклонцы.
Разбойных предков чёрною казною
Швыряется с шумихой показною.
За ним – другой. Все почести уроду
За то как раз, что честным не был сроду.
А вот и третий. Вхожий в мир дворцовый,
Оплот его надёжный, образцовый,
Он при дворе ведёт себя подлизно,
Но грабит люд и продаёт отчизну.
Не нужно мне блистательной кареты,
Я ложью не хочу платить за это.
Готов пешком идти по жизни дальше,
Лишь только бы душа жила без фальши.
Да будет добродетель мне защитой
И мой Сюртук, столь мастерски пошитый!
© Перевод Евг. Фельдмана
10.09.1984 г.
14-15.09.1984 г.
17.09.1984 г.
2-3.10.1984 г.
село Старокарасук
Большереченского района
Омской области
20.11.1984 г.
г. Омск
28.12.2018 г.-07.01.2019 г.
г. Омск
Примечания
