К Елене (Перевод)

О, Елена, твоя красота для меня —
Как Никейский челнок старых дней,
Что, к родимому краю неся и маня,
Истомленного путника мчал все нежней
Над волной благовонных морей.

По жестоким морям я блуждал, нелюдим,
Но классический лик твой, с загадкою грез,
С красотой гиацинтовых нежных волос,
Весь твой облик Наяды — всю грусть, точно дым,
Разогнал — и меня уманила Наяда
К чарованью, что звалось — Эллада,
И к величью, что звалося — Рим.

Вот, я вижу, я вижу тебя вдалеке,
Ты как статуя в нише окна предо мной,
Ты с лампадой агатовой в нежной руке,
О, Психея, из стран, что целебны тоске
И зовутся Святою Землей!

Перевод К. Бальмонта

Елена, как никейский чёлн
Краса твоя! — Во время оно
По глади благовонных волн
Скиталец мчался окрылённо
К себе, в родное лоно.

Морями зла я был гоним,
Но локон твой, и взор Наяды,
И дивный лик влекли к родным
Брегам божественной Эллады,
Влекли в величественный Рим.

Психеи стройные черты,
Как изваянье в нише сада,
В руке — горящая лампада
Как будто из чертогов ты
Святого града!

Перевод Д. Смирнова-Садовского

Елене

(Елене Уитмен)

Тебя я видел только раз единый —
Прошли года — не подсчитать мне: сколько,
Но мнится все, что так немного лет.
В июле это было; поздней ночью;
Подобная твоей душе, по небу
Плыла луна уклонною дорогой,
Рассеивая свет серебряный
На дрему й покой несчетных роз
В саду волшебном ввысь под’явших лица, —
В саду волшебном, где несмелый ветер
Бродил на ципочках, качая розы,
Под’явшие сиянием любви —
В экстазе смертном — ароматы-души
К серебряной и шелковой луне, —
Где, улыбаясь, умирали розы
Присутствием твоим восхищены.

А ты была вся в белом, на скамье
Темнеющей склоненная — роняла
Свой свет луна на лица тихих роз
И на тебя застывшую в печали!

То не Судьба-ль была июльской ночью —
Да, не Судьба-ль (чье имя также: Грусть),
Что я остановился у решетки,
Вдыхая запах задремавших роз
Не шевелясь стоял я; все заснуло.
Лишь ты да я (сливая два созвучья,
Вот эти, бьется сердце — о, отрада!)
Лишь ты да я — померкло и исчезло
Все, все вокруг в блаженный этот миг.
(О, сохрани о нем воспоминанье!)

Жемчужный свет луны погас, и мраком
Окуталась замшоная скамья
И длинная аллея и деревья
Тихонько шепчущие; запах роз
В руках у ветра любящего умер.
И было все одной тобой полно —
Тобой одной, твоей душой, глазами.

Я только их и видел — в целом мире
Я видел только их одно мгновенье —
Пока луна померкнуть не успела…
В кристальных сферах сердце в этот миг
Причудливую сказку записало!
Твои глаза — таким глубоким горем
Они светились и надеждой гордой
И смелостью волнующих желаний,
И неизмерною способностью любви!

Я помню, как ушла она — Диана —
На западное ложе грозных туч, —
И ты, меж кипарисов похоронных,
Прошла, как призрак… А глаза остались, —
Твои глаза… О, им нельзя уйти!
В пустынный путь мой, поздней ночью, к дому,
Они светили мне… С тех пор со мной
Они навек (…не таковы надежды!..)
Сквозь горечь лет; и я покорен им.
Руководительствовать мной, сомненья
Рассеивать своим прозрачным светом
И пламенем ненашим освещать
Угрюмый мрак души — удел их давний.

Они как звезды в этом дальнем небе
И красота (а красота — надежда).
Коленопреклонный, им молюсь
В печальные часы ночей безмолвных
И в суете дневной… Они со мной
Две сладостно светящие звезды
Вечерние. Их блеск не застит солнце!

Перевод В.П. Фёдорова

Елене

Тебя я видел раз, лишь раз; шли годы;
Сказать не смею сколько, но не много.
То был Июль и полночь; и от полной
Луны, что, как твоя душа, блуждая
Искала путь прямой по небесам, —
Сребристо-шелковым покровом света,
Спокойствие, и зной, и сон спадали
На поднятые лики тысяч роз,
В саду волшебном выросших, где ветер
Смел пробегать на цыпочках едва, —
На поднятые лица роз спадали,
Струивших, как ответ на свет любовный
В безумной смерти, аромат души, —
На лица роз спадали, что смеялись
И умирали в том саду, заклятом
Тобой и чарой близости твоей.

Одетой в белом, на ковре фиалок,
Тебя лежащей видел я; свет лунный
Скользил на поднятые лица роз
И на твое, - ах! поднятое с грустью.

Была ль Судьба — та полночь, тот Июль,
Была ль Судьба (что именуют Скорбью),
Что повелела мне у входа медлить,
Вдыхая ароматы сонных роз?
Ни шага вкруг; проклятый мир — дремал,
Лишь ты и я не спали (боже! небо!
Как бьется сердце, единя два слова).
Лишь ты и я не спали. Я смотрел,
И в миг единый все вокруг исчезло
(О, не забудь, что сад был тот — волшебный!),
Луны погасли перловые блестки,
Скамьи из моха, спутанные тропки,
Счастливые цветы, деревья в грусти, —
Все, все исчезло; даже запах роз
В объятьях ароматных вздохов умер.
Исчезло все, — осталась ты, — нет, меньше,
Чем ты: лишь дивный свет — очей твоих,
Душа твоих взведенных в высь очей.
Лишь их я видел: то был — весь мой мир;
Лишь их я видел; все часы лишь их,
Лишь их, пока луна не закатилась.

О, сколько страшных сказок сердца было
Написано на тех кристальных сферах!
Что за тоска! Но что за упованья!
И что за море гордости безмолвной!
Отважной гордости, и несравненной
Глубокой силы роковой Любви!

Вот, наконец, Диана, наклоняясь
На запад, стерла грозовые тучи;
Ты, призрак, меж деревьев, осенявших
Тебя, исчезла. Лишь глаза остались,
Не уходили, — не ушли вовек,
Мне освещая одинокий к дому
Мой путь, светили (как надежды) — вечно.
Они со мной ведут меня сквозь годы,
Мне служат, между тем я сам — их раб;
Их дело — обещать, воспламенять
Мой долг; спасаем я их ярким блеском,
Их электрическим огнем очищен,
Я освещен огнем их елисейским.
Мне наполняя душу Красотой
(Она ж — Надежда), светят в небе — звезды,
Что на коленях чту в ночных томленьях;
Но вижу их и в полном блеске полдня,
Всегда их вижу, — блещущие нежно
Венеры две, что не затмит и солнце.

Перевод В. Брюсова