Мрак

Склоняются долу солнцеподобные лики их.

И просто мрут,

и давятся,

и тонут.

Один за другим уходят великие,

за мастодонтом мастодонт...

Сегодня на Верхарна обиделись небеса.

Думает небо —

дай

зашибу его!

Господи,

кому теперь писать?

Неужели Шебуеву?

Впрочем —

пусть их пишут.

Не мне в них рыться.

Я с характером.

Вол сам.

От чтенья их

в сердце заводится мокрица

и мозг зарастает густейшим волосом.

И писать не буду.

Лучше

проверю,

не широка ль в «Селекте» средняя луза.

С Фадеем Абрамовичем сяду играть в око.

Есть

у союзников французов

хорошая пословица:

«Довольно дураков».

Пусть писатели начинают.

Подожду.

Посмотрю,

какою дрянью заначиняют

чемоданы душ.

Вспомнит толпа о половом вопросе.

Дальше больше оскудеет ум её.

Пойдут на лекцию Поссе:

«Финики и безумие».

Иззахолустничается.

Станет — Чита.

Футуризмом покажется театр Мосоловой.

Дома запрётся —

по складам

будет читать

«Задушевное слово».

Мысль иссушится в мелкий порошок.

И когда

останется смерть одна лишь ей,

тогда...

Я знаю хорошо —

вот что будет дальше.

Ко мне,

уже разукрашенному в проседь,

придёт она,

повиснет на шею плакучей ивою:

«Владимир Владимирович,

милый» —

попросит —

я сяду

и напишу что-нибудь

замечательно красивое.