Уголёк

Тогда была зима холодная и суровая такая, в какую стоит тебе от усталости хотя бы на минутку прилечь на снег, опустить веки, грезя о лете, как тут же тяжёлый сон навалится на тебя, словно снежная лавина накроет с головой, и тогда ты больше не проснёшься.

Именно в такую зиму 13-летний я и мой отец нашли в подъезде под лестничным пролётом маленького слепого котёнка. Он был настолько черный, что его легко можно было принять за кусочек угля или вовсе не заметить в тени, но он отчаянно звал на помощь. Пищал он тихо и слепо тянулся в окружающую его холодную пустоту. Но стоило отцу взять его на руки (он помещался на ладошке), как безграничное стремление выжить, во что бы то ни стало, придало сил его жалостливому голосу, и весь подъезд наполнился тоненьким писком. 

Отец дал мне его подержать, и я удивился его слабости и беззащитности. Он был худенький и грязный. Под тонкой кожицей прощупывались только тонкие косточки, и я не мог сообразить, как и за что способна держаться жизнь в столь хрупком тельце. Но она держалась, цепляясь из последних сил и бережно сжимая в ладошках эту маленькую жизнь мне казалось, что стоит только кому-то войти сейчас в подъезд поднять сквозняк и впустить мороз как огонёк её немедленно потухнет.

Я вопросительно взглянул на отца. Он не сводил взгляда с котёнка и осторожно гладил его по головке большим пальцем. 

- Возьмём его? – спросил он и в его глазах я на мгновение заметил детское выражение.

Я кивнул, и мы отправились домой.

Мы смастерили котёнку дом из коробки из-под кроссовок и постелили на дно тёплую шерстяную ткань. Искупали его и тогда же придумали имя – Уголёк, сокращенно Голя. Кормили мы его через медицинский шприц. Избавившись от иглы, отец наполнял его подогретым молоком и поил как из пипетки. Почувствовав на губах сладкое молоко, Голя забавно цеплялся за шприц маленькими коготками и жадно сосал.

Скоро у него открылись глаза, они оказались большими и жёлтыми как бутоны подсолнухов. Он округлился, стал пушист, подвижен и игрив. Он носился по всей комнате и похож был на клубок чёрной пряжи – только острый короткий хвостик торчал кверху. И всей семьёй мы не могли нарадоваться глядя на то, как огонь жизни разгорается день ото дня всё ярче и ярче в его пытливых глазках. 

Ласка – наша старенькая черепаховая кошка, одна не испытывала особенного восторга видимо потому что котёнок терроризировал её всякий раз как ему выпадала такая возможность. Бывало, она прогоняла его недовольным ворчанием, а иногда даже не гнушалась поддать ему лапой под зад, и тогда Голя ретировался, поджав ушки. Но вскоре и в ней пробудились нежные чувства. Может потому что у неё никогда не было своих котят, и не растраченная материнская любовь и забота требовала выхода, а может и по какому другому поводу, но Ласка стала относиться к котёнку как к своему собственному. Она его тщательно вылизывала, спала рядышком, беспокойно наблюдала за его игрой с людьми готовая броситься на помощь и иногда даже тревожно мяукала, если считала, что нам следовало бы быть осторожней в игре.

Конечно, все эти мысли и чувства я приписывал ей по собственной наивности по привычке очеловечивать своих питомцев и по причине веры в то, что животное, в сущности, мало чем отличается от человека. 

Когда умерла моя бабушка, Ласка, привыкшая спать у неё в ногах в последний год её болезни, несколько дней мяукала в её комнате. Она вынюхивала углы и пол там, где стояла её кровать, а затем вопрошающе смотрела на меня, и взгляд её казался мне осмысленным. Я верил, что умей она говорить по-человечески, то непременно поинтересовалась бы, куда делась бабушка. 

Лишённый материнской заботы Голя имел милую привычку и не бросил её даже когда совсем вырос: стоило кому-либо из нас прилечь с книгой или просто вздремнуть, как он тут же ложился рядом возле головы и принимался сосать мочку уха, пока не засыпал. Постепенно вся наша семья привыкла к этой щекотке и всем она нравилась. Но особенно же Голя любил отца и когда тот был дома не отходил от него ни на минуту. И спал он почти всегда на его груди в ногах или под боком. 

Когда бабушка заболела, он стал уделять и ей много внимания. Она не могла больше ходить – только лежать и сидеть, и в силу болезни вела очень неподвижный образ жизни. Тогда Голя заставил её двигаться лежа. Он без конца игрался с её ногами, нападал на них, кусал, вынуждая бабушку привставать на постели и прогонять его, а стоило ей попытаться смахнуть обидчика руками, как он тут же нападал и на руки. «Бандит» называла его бабушка и жаловалась моему отцу, но папа только смеялся, а я не раз и не два видел как она, с улыбкой ругая Голю, сама тянула к нему руки, игралась с ним и чесала ему живот. В то тоскливое время пусть и не осознанно, но он сделал многое, что бы отвлечь её от тяжёлых мыслей и страха и во многом благодаря ему её лицо в те дни посещала ещё улыбка.

На третий год своей жизни Голя убежал из дома и не вернулся. Он часто гулял. Отец никогда не удерживал его в доме силой. Он верил в то что «кот гуляет сам по себе» и никому не принадлежит, что он волен уйти и вернуться когда захочет. Власть отца над Голей и Лаской проявлялась только в его чувстве ответственности за то, что бы они были живы, здоровы и сыты. Поэтому если он и расстроился (а он расстроился) из-за ухода Голи, то старался не подавать виду. Единственное из-за чего он не знал покоя, из-за чего без конца выходил на поиски – это знание о том, как люди могут быть жестоки, как могут быть голодны собаки, как невнимательны бывают водители автомобилей и как опасен окружающий мир.

Однажды спустя пару лет после пропажи Голи отец вернулся домой с работы радостный и рассказал мне, что видел его в соседнем микрорайоне. Я тогда не поверил, ответил мало ли чёрных котов, а если это был действительно он, то почему не вернулся домой. Я не разделил радости отца – тогда мне проще было принять смерть любимца, нежели его уход от нас по собственной воле. Я затаил обиду и наивно воспринял поступок Голи как неблагодарность по отношению к нашей семье и отцу, который вырастил его и выкормил. Но отец только улыбнулся на мои слова и сказал, что когда-нибудь и я уйду из дома, что бы построить свой собственный и что любовь не в том, что бы удержать, а в том, что бы отпустить. 

Он всегда относился к своим кошкам как к своим детям и радовался их успехам как успехам собственных детей. К уличным кошкам он относился как к детям беспризорным, которые нуждаются в помощи. И он верил, никому и никогда своей веры не навязывая, что его обязанность как человека помогать им.