Братья-разбойники


Не стая воронов слеталась

На груды тлеющих костей,

За Волгой, ночью, вкруг огней

Удалых шайка собиралась.

Какая смесь одежд и лиц,

Племен, наречий, состояний!

Из хат, из келий, из темниц

Они стеклися для стяжаний!

Здесь цель одна для всех сердец —

Живут без власти, без закона.

Меж ними зрится и беглец

С брегов воинственного Дона,

И в черных локонах еврей,

И дикие сыны степей,

Калмык, башкирец безобразный,

И рыжий финн, и с ленью праздной

Везде кочующий цыган!

Опасность, кровь, разврат, обман —

Суть узы страшного семейства;

Тот их, кто с каменной душой

Прошел все степени злодейства;

Кто режет хладною рукой

Вдовицу с бедной сиротой,

Кому смешно детей стенанье,

Кто не прощает, не щадит,

Кого убийство веселит,

Как юношу любви свиданье.

Затихло все, теперь луна

Свой бледный свет на них наводит,

И чарка пенного вина

Из рук в другие переходит.

Простерты на земле сырой,

Иные чутко засыпают, —

И сны зловещие летают

Над их преступной головой.

Другим рассказы сокращают

Угрюмой ночи праздный час;

Умолкли все— их занимает

Пришельца нового рассказ,

И все вокруг его внимает:

«Нас было двое: брат и я.

Росли мы вместе; нашу младость

Вскормила чуждая семья:

Нам, детям, жизнь была не в радость;

Уже мы знали нужды глас,

Сносили горькое презренье,

И рано волновало нас

Жестокой зависти мученье.

Не оставалось у сирот

Ни бедной хижинки, ни поля;

Мы жили в горе, средь забот,

Наскучила нам эта доля,

И согласились меж собой

Мы жребий испытать иной:

В товарищи себе мы взяли

Булатный нож да темну ночь;

Забыли робость и печали,

А совесть отогнали прочь.

Ах, юность, юность удалая!

Житье в то время было нам,

Когда, погибель презирая,

Мы все делили пополам.

Бывало, только месяц ясный

Взойдет и станет средь небес,

Из подземелия мы в лес

Идем на промысел опасный.

За деревом сидим и ждем:

Идет ли позднею дорогой

Богатый жид иль поп убогой, —

Все наше! все себе берем.

Зимой, бывало, в ночь глухую

Заложим тройку удалую,

Поем и свищем и стрелой

Летим над снежной глубиной.

Кто не боялся нашей встречи?

Завидели в харчевне свечи —

Туда! к воротам, и стучим,

Хозяйку громко вызываем,

Вошли — все даром: пьем, едим

И красных девушек ласкаем!

И что ж? попались молодцы;

Не долго братья пировали;

Поймали нас— и кузнецы

Нас друг ко другу приковали,

И стража отвела в острог.

Я старший был пятью годами

И вынесть больше брата мог.

В цепях, за душными стенами

Я уцелел — он изнемог.

С трудом дыша, томим тоскою,

В забвенье, жаркой головою

Склоняясь к моему плечу,

Он умирал, твердя всечасно:

„Мне душно здесь… я в лес хочу…

Воды, воды!..“ но я напрасно

Страдальцу воду подавал:

Он снова жаждою томился,

И градом пот по нем катился.

В нем кровь и мысли волновал

Жар ядовитого недуга;

Уж он меня не узнавал

И поминутно призывал

К себе товарища и друга.

Он говорил: „Где скрылся ты?

Куда свой тайный путь направил?

Зачем мой брат меня оставил

Средь этой смрадной темноты?

Не он ли сам от мирных пашен

Меня в дремучий лес сманил,

И ночью там, могущ и страшен,

Убийству первый научил?

Теперь он без меня на воле

Один гуляет в чистом поле,

Тяжелым машет кистенем

И позабыл в завидной доле

Он о товарище совсем!..“
То снова разгорались в нем

Докучной совести мученья:

Пред ним толпились привиденья,

Грозя перстом издалека.

Всех чаще образ старика,

Давно зарезанного нами,

Ему на мысли приходил;

Больной, зажав глаза руками,

За старца так меня молил:

„Брат! сжалься над его слезами!

Не режь его на старость лет…

Мне дряхлый крик его ужасен…

Пусти его — он не опасен;

В нем крови капли теплой нет…

Не смейся, брат, над сединами,

Не мучь его… авось мольбами

Смягчит за нас он божий гнев!..“

Я слушал, ужас одолев;

Хотел унять больного слезы

И удалить пустые грезы.

Он видел пляски мертвецов,

В тюрьму пришедших из лесов,

То слышал их ужасный шепот,

То вдруг погони близкий топот,

И дико взгляд его сверкал,

Стояли волосы горою,

И весь как лист он трепетал.

То мнил уж видеть пред собою

На площадях толпы людей,

И страшный xoд до места казни,

И кнут, и грозных палачей…

Без чувств, исполненный боязни,

Брат упадал ко мне на грудь.

Так проводил я дни и ночи,

Не мог минуты отдохнуть,

И сна не знали наши очи.
Но молодость свое взяла:

Вновь силы брата возвратились,

Болезнь ужасная прошла,

И с нею грезы удалились.

Воскресли мы. Тогда сильней

Взяла тоска по прежней доле;

Душа рвалась к лесам и к воле,

Алкала воздуха полей.

Нам тошен был и мрак темницы,

И сквозь решетки свет денницы,

И стражи клик, и звон цепей,

И легкий шум залетной птицы.

По улицам однажды мы,

В цепях, для городской тюрьмы

Сбирали вместе подаянье,

И согласились в тишине

Исполнить давнее желанье;

Река шумела в стороне,

Мы к ней — и с берегов высоких

Бух! поплыли в водах глубоких.

Цепями общими гремим,

Бьем волны дружными ногами,

Песчаный видим островок

И, рассекая быстрый ток,

Туда стремимся. Вслед за нами

Кричат: „Лови! лови! уйдут!“

Два стража издали плывут,

Но уж на остров мы ступаем,

Оковы камнем разбиваем,

Друг с друга рвем клочки одежд,

Отягощенные водою…

Погоню видим за собою;

Но смело, полные надежд,

Сидим и ждем. Один уж тонет,

То захлебнется, то застонет

И как свинец пошел ко дну.

Другой проплыл уж глубину,

С ружьем в руках, он вброд упрямо,

Не внемля крику моему,

Идет, но в голову ему

Два камня полетели прямо —

И хлынула на волны кровь;

Он утонул — мы в воду вновь,

За нами гнаться не посмели,

Мы берегов достичь успели

И в лес ушли. Но бедный брат…

И труд и волн осенний хлад

Недавних сил его лишили:

Опять недуг его сломил,

И злые грезы посетили.

Три дня больной не говорил

И не смыкал очей дремотой;

В четвертый грустною заботой,

Казалось, он исполнен был;

Позвал меня, пожал мне руку,

Потухший взор изобразил

Одолевающую муку;

Рука задрогла, он вздохнул

И на груди моей уснул.

Над хладным телом я остался,

Три ночи с ним не расставался,

Все ждал, очнется ли мертвец?

И горько плакал. Наконец

Взял заступ; грешную молитву

Над братней ямой совершил

И тело в землю схоронил…

Потом на прежнюю ловитву

Пошел один… Но прежних лет

Уж не дождусь: их нет, как нет!

Пиры, веселые ночлеги

И наши буйные набеги —

Могила брата все взяла.

Влачусь угрюмый, одинокий,

Окаменел мой дух жестокий,

И в сердце жалость умерла.

Но иногда щажу морщины:

Мне страшно резать старика;

На беззащитные седины

Не подымается рука.

Я помню, как в тюрьме жестокой

Больной, в цепях, лишенный сил,

Без памяти, в тоске глубокой

За старца брат меня молил».

_Заключительные стихи, не введенные в печатный текст:

Умолк и буйной головою

Разбойник в горести поник,

И слез горючею рекою

Свирепый оросился лик.

Смеясь, товарищи сказали:

Ты плачешь! полно, брось печали,

Зачем о мертвых вспоминать?

Мы живы: станем пировать,

Ну, потчивай сосед соседа!

И кружка вновь пошла кругом;

На миг утихшая беседа

Вновь оживляется вином;

У всякого своя есть повесть,

Всяк хвалит меткий свой кистень.

Шум, крик. В их сердце дремлет совесть:

Она проснется в черный день.

1822

Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий