Разбойник (Перевод)

Часть I

I.
Ветер потоками мрака хлестал по верхушкам крон,
Луна в облаках мелькала, как призрачный галион.
Дорога змеёй серебрилась на лоне пурпурных болот,
И скачет разбойник снова,
Он скачет и скачет, снова,
Вот прискакал он снова к таверне, и встал у ворот.

II.
На лоб надвинута шляпа, у горла из кружев пучок.
Камзол - темно-красный бархат. Замша обтянутых ног.
Коричневый плащ ниспадает. Ботфорты. Высокий рост.
Он словно в бриллиантах - мерцает,
Его пистолет - мерцает,
И шпага его – мерцает под сводом бриллиантов - звёзд.

III.
Подковы зацокали звонко, когда он въезжал во двор.
Кнутом постучал по ставням – закрыто всё на запор.
Он тихо присвистнул в окошко. Громче её позови!
Ждала там хозяина дочка,
Бесс, черноглазая дочка,
Что в чёрные косы вплетала алеющий бант любви.

IV.
Но тайно в таинственном мраке скрипнула дверь на крыльце,
Подслушивал конюх со злобой на белом, как снег, лице:
Пустые глаза безумны, зловоние рот впитал;
Он любит хозяина дочку,
С алыми губками дочку,
Молча, как пёс, он слушал, что нежно разбойник шептал.

V.
«Один поцелуй, моя радость, а цену назначь сама,
К тебе я вернусь на рассвете, и золота будет сума;
Но если погоня с дороги меня повернёт назад,
Тогда лишь при лунном свете,
Меня жди при лунном свете,
Вернусь я при лунном свете, хотя бы разверзся ад».

VI.
На стременах он поднялся, но руки их не сплелись.
Она, покраснев, распустила и сбросила волосы вниз -
Чёрный каскад аромата упал ему прямо на грудь;
И он целовал в лунном свете
Волны их, в лунном свете,
А после, коня в лунном свете пришпорив, пустился в путь.

Часть II

I.
И нет его на рассвете. И в полдень его всё нет.
Луна из рыжинок заката готова родиться на свет.
Дорога как вожжи скрутилась на лоне пурпурных болот,
В мундирах своих маршируя,
В красных своих маршируя,
Отряд подошёл, маршируя, к таверне, и встал у ворот.

II.
Солдаты Георга молчали и пили хозяина эль,
Затем его дочь связали и бросили на постель.
Заткнули ей рот и встали с мушкетами у окна.
Там смерть была в каждом окошке,
И ад в самом тёмном окошке,
Ведь Бесси «дорога смерти» была хорошо видна.

III.
Солдаты над ней смеялись, решили затем припугнуть –
Мушкет закрепив, они дуло направили прямо ей в грудь.
«Постой на часах!» - пошутили. Слова мертвеца звучат–
Ты только при лунном свете,
Меня жди при лунном свете,
Вернусь я при лунном свете, хотя бы разверзся ад.

IV.
И трёт за спиною руки; верёвки, скорей сорви!
И крутит до боли руки – все пальцы уже в крови!
Ещё, ну ещё! Во мраке часы замедляют бег…
Ударом – пробило полночь,
И холодом – била полночь,
И в палец ударил холод! Курок теперь мой навек!

V.
Вот в палец ударил холод! Но дальше - не протянуть!
Она поднялась, хотя дуло направлено прямо ей в грудь.
И пусть её слышат, бороться она не желает вновь.
Дорога пуста в лунном свете,
Чиста и пуста в лунном свете,
Как кровь её, в лунном свете, рефреном стучит любовь.

VI.
Цок-цок, и цок-цок! Она слышит! Подковы так громко стучат.
Цок-цок, и цок-цок! Но не близко! Оглохли они, или спят!?
По ленте из лунного света, по бровке крутого холма,
Сюда прискакал он снова,
Скакал и скакал он снова!
Солдаты глядят в прицелы! А Бесси печально пряма.

VII.
Цок-цок, в тишине морозной! И в эхе ночном, цок-цок!
Всё ближе и ближе он. Светом взорвалось его лицо.
Глаза она распахнула, вздохнула она глубоко…
И палец скользнул в лунном свете,
Мушкет громыхнул в лунном свете,
И грудь разорвал в лунном свете. Ей смерть – но сигнал для него.

VIII.
Коня развернул он и шпорил, не зная о том, кто стоял,
Согнувшись, и голову Бесси в кровавых ладонях держал!
И только под утро узнал он - осунувшись, онемев,
Как Бесси, хозяина дочка,
Его черноглазая дочка,
Любовью жила в лунном свете, но смерть обрела во тьме.

IX.
Назад, обезумев, он скачет, и небу проклятия шлёт,
Дорога клубами пылится, направлена шпага вперёд.
Кровавые шпоры сверкают, камзол – как вишнёвый сок.
От пули он пал на дороге,
Упал словно пёс на дороге,
Лежит он в крови на дороге, у горла из кружев пучок.

* * * * *

Они тихой ночью шепчут: «Вот ветер шумит среди крон,
Луна в облаках мелькает, как призрачный галион,
Дорога змеёй серебрится на лоне кровавых болот,
Разбойник прискачет снова,
Вот скачет он, скачет снова,
И вот подъезжает снова к таверне, он здесь, у ворот.

И цокают звонко подковы, - он снова въезжает во двор.
Кнутом он стучит по ставням – закрыто всё на запор.
Он тихо свистит в окошко. Громче её позови!
Его ждёт хозяина дочка,
Бесс, черноглазая дочка,
Что в чёрные косы вплетает алеющий бант любви.

Перевод Александра Лукьянова

Выл ветер среди деревьев, стонала ночная мгла,
Полосою лунного света дорога в полях легла,
Луна туманной галерой в пене туч плыла, высока,
И разбойник тихо подъехал,
Тихо, тихо, —
Разбойник тихо подъехал к дубовым дверям кабака.
На лоб надвинута шляпа, кружева на груди лежат,
Из бархата винного цвета был сшит дорогой наряд,
Его брюки из мягкой кожи, ботфорты его длинны;
Он ехал, блестя перстнями,
Пистолеты его блестели,
И рапира его блестела при ярком свете луны.
По камням загремели копыта, он въехал во двор, во тьму,
Хлыстом ударил по ставню, но никто не вышел к нему;
Тогда засвистел он песню, и окно над ним поднялось,
Там Бетти, дочь кабатчика,
Черноглазая дочь кабатчика,
Вплетала красную ленту в пряди длинных черных волос.
Скрипнула тихо калитка, темнотой был охвачен дом,
Где конюх Тим подслушивал с перекошенным, бледным лицом,
Взлохмачен, глаза безумны, и не было больше сил:
Любил он дочь кабатчика,
Красногубую дочь кабатчика,
И он молча стоял и слушал, как разбойник ей говорил:
«Я очень спешу, дорогая, мне один поцелуй подари,
Но с желтым золотом я к тебе вернусь еще до зари;
Ну, а если будет погоня, и с поводьев не снять руки,
Я вернусь при лунном свете,
Жди меня при лунном свете,
Я приду при лунном свете, всем дьяволам вопреки!»
И она распустила косы, но до окна не достать,
И она распустила косы, чтобы мог он лицо купать
В этом черном, душистом потоке, что струился к нему на грудь,
Он ласкал его в лунном свете,
(Волны черные в лунном свете!)
Тронул шпорой коня в лунном свете и умчался в далекий путь.
Он не пришел на рассвете, и в полдень он не пришел,
А в пурпурный час заката, когда месяц еще не взошел,
Когда, словно лента цыганки, золотилась дорога слегка,
В красных куртках пришли солдаты, —
Солдаты, солдаты, —
Короля Георга солдаты пришли к дверям кабака.
Отцу ничего не сказали, только вылакали вино,
Дочь связали и рот ей заткнули, приказали глядеть в окно;
И двое с ней рядом встали, — мушкет в руках заряжен.
Смерть глядела из темных окон, —
И страданье в одном из окон, —
Ведь была ей видна дорога, по которой прискачет он.
Прикрутили стоймя к кровати, смеясь, целовали ее;
И дулом ей в грудь уперлось прислоненное к ней ружье.
«Сторожи!» — А в ушах звенели слова смертельной тоски:

Я вернусь при лунном свете,
Жди меня при лунном свете,
Я приду при лунном свете, всем дьяволам вопреки!

Она напрягала руки, — успеть бы до лунной поры!
В темноте изгибались пальцы, от пота и крови мокры.
Часы ползли, словно годы, а веревка, как сталь, крепка.
Но вот, как пробило полночь,
Вдали как пробило полночь,
Ее онемевшие пальцы, наконец, коснулись курка.
Ее пальцы курка коснулись, — значит, можно теперь отдохнуть!
Она встала, как на карауле, и дуло уперлось ей в грудь.
Молча она стояла, жадно глядела она
На дорогу под бледной луною,
Пустую под бледной луною,
И стук влюбленного сердца подслушивала луна.
Тлок-тлок, тлок-тлок! — Чуть слышно на дороге подковы стучат;
Тлок-тлок, тлок-тлок — в отдаленьи... Почему же солдаты молчат?!
По дороге под бледной луною, по изгибам холмистых гряд
Разбойник тихо ехал, —
Тихо, тихо, —
Она неподвижно стояла посреди поджидавших солдат.
Тлок-тлок, в холодном мраке... тлок-тлок в ночной тишине.
Ближе подъехал он, ближе... Лицо ее было в огне,
Глаза широко раскрыла, вздохнула в последний раз...
Палец дрогнул в лунном свете,
И выстрелом свет раздроблен,
Грудь раздроблена в лунном свете, и жизнь оборвалась.
Он вздрогнул, коня пришпорил и скрылся в густую мглу.
Он не знал, кто стоял над мушкетом, на залитом кровью полу!
И только наутро узнал он — и серость на щеки легла, —
Как Бетти, дочь кабатчика,
Черноглазая дочь кабатчика,
Ждала его в лунном свете и во мраке там умерла.
Назад, как безумец, он мчался, белела пыль по пятам,
Рассекая рапирой ветер, он проклятья слал небесам...
Окровавлены были шпоры, и луна золотилась едва,
Когда в него пулю всадили,
Как в собаку пулю всадили,
И лежал он в крови на дороге, и на пыльной груди — кружева.
И все еще в зимнюю ночь твердят, когда тонет ночная мгла,
Когда полосою лунного света дорога в полях легла,
И луна туманной галерой в пене туч плывет, высока,
Подъезжает разбойник тихо.
Тихо, тихо,
Подъезжает разбойник тихо к дубовым дверям кабака.
Гремят по камням копыта. Он въезжает во двор, во тьму,
Хлыстом ударяет по ставню, но никто не выходит к нему;
И тогда свистит он песню, чтоб окно над ним поднялось,
Где Бетти, дочь кабатчика,
Черноглазая дочь кабатчика,
Вплетает черную ленту в пряди длинных черных волос.

Перевод Э. Горлина