После меня (Перевод)

Когда Настоящее запрёт заднюю дверь за моим трепетным посещением
И месяц май заплещет радостными зелеными листьями, словно крыльями,
Нежными, как только что спряденный шелк, скажут ли соседи:
“Он был человеком, всегда замечавшим такие вещи”?
А может, в сумерках, когда, беззвучно, как мгновение ока,
Росный ястреб пролетит сквозь тени и сядет
На гнутый ветром стебель нагорного терновника, зевака подумает:
“Наверняка этот вид был ему хорошо знаком”.
Если я отойду в ночной черноте, мотыльковой и теплой,
Когда ежик украдкой переходит лужайку,
Кто-то может сказать: “Он хотел, чтоб такие невинные твари не попали в беду,
Но мало что мог для них сделать; и вот — его нет”.
Если, узнав, что я наконец упокоился, они встанут у дверей
И взглянут на полное звезд небо, что видно зиме,
Осенит ли тех, кто больше не встретит мое лицо, мысль:
“У него был наметанный глаз на подобные тайны”?
И скажет ли кто-нибудь, когда прощальный колокол зазвонит по мне во мраке,
И встречный ветерок вдруг прервет его звуки,
А потом они снова польются с другим колокольным ударом:
“Теперь он не слышит звона, а раньше замечал такие вещи”?

Перевод с английского Александра Сумеркина
под редакцией Виктора Голышева

Когда Время за гостем неловким запрет ворота
И порывистый май, как птенец, молодою листвою заплещет,
Шелковистой и свежей, — скажут ли люди тогда:
«Он любил и умел замечать подобные вещи»?

Если это случится в потемках, когда над горой
Припозднивший ястреб, как тень, проскользит невесомо,
Может, кто-то подумает, глядя в сумрак сырой:
«Это зрелище было ему, конечно, знакомо».

Если это случится в мотыльковую, теплую ночь,
Когда ежик бредет своей лунной опасной дорогой,
Может, кто-нибудь молвит: «Он жалел и желал бы помочь
Каждой твари на свете; но мог он, конечно, не много.

Если слух долетит до друзей, когда будут они
На декабрьские звезды с веранды своей любоваться,
Пусть припомнят, на эти бессчетные глядя огни:
«Вот кто вправду умел на земле чудесам удивляться».

И когда колокольчика отзвук, прощально звеня,
Смолкнет, ветром оборван, и снова вдали затрепещет,
Словно это другой колокольчик, — скажет ли кто про меня:
«Он умел, как никто, замечать и ценить эти вещи»?

Перевод Григория Кружкова

Когда я уйду

Когда черным ходом уйду я, оставив мой робкий постой,
И крыльями листьев захлопает май, хлопоча,
Шелк выпрядая, то спросит ли кто-то весной:
«А он был из тех, кто такое всегда замечал»?

Когда во мгновение ока беззвучно пронзая закат,
Ястреб рванется туда, где ветрами прибита листва,
Может быть скажет прохожий: «А вот, говорят,
Он часто заглядывал в этакие места»?

Если в ночи мотыльковой уйти мне в пределы, откуда незрим
Еж, семенящий по лугу, сам ростом чуть ниже травы,
Скажет ли кто: «А невинным созданьям таким
Он вреда не чинил, и помочь не сумел им, увы»?

Так ли зимою подумают те, кто будут стоять у дверей,
Весть получив обо мне, и на миг посмотрев в небеса,
Полные россыпей звезд: «А ведь он был из редких людей,
Кто еще верил в подобные чудеса»?

Когда отзвенит по мне колокол и леденящая мгла
Ветру застыть повелит до явления новых начал,
Скажут ли те, кто услышит иные колокола:
«Он не слышит их звон, но такое всегда замечал»?

Перевод Александра Ситницкого

Послесловие

Когда День настоящий закроет за мною ворота,
И сияющий май затрепещет резною листвой,
Из соседей меня, интересно, помянет хоть кто-то,
Обронив: «Он подолее нас любовался картиной такой»?

Если в сумерках вдруг, как мерцанье тревожное взгляда,
Пролетит пустельга через полосы света и тьмы
И замрет на холме в искривленном кустарнике сада,
Вспомнят ли: «Он такое ценил куда больше, чем мы»?

Или в час ночных бабочек теплой глухою порою,
Когда еж копошится, сухие тревожа листы,
Не вздохнут ли: «Привязан он был к этим маленьким тварям душою,
Только кто их, невинных, теперь оградит от беды?»

И, услышав, что нет меня, встанут ли молча у двери,
Глядя в звездное небо, в серебрящийся зимний простор,
И подумают ли, на минуту забыв о потере:
«В тот таинственный мир устремлялся не раз его взор»?

Коль по мне прозвонит дальний колокол мглой полусонной
И на миг замолчит, будто ветер удары прервал,
Но затем грянут вновь расставанья прощальные звоны,
Скажут ли: «Он не слышит теперь, ну а прежде и это слыхал»?

Перевод Игоря Куберского