Белые амадины

Выбор редакции
Белые амадины - драгунский виктор юзефович, сказка

Возле нашего дома появилась афиша, такая красивая и яркая, что мимо нее невозможно было пройти равнодушно.

На ней были нарисованы разнообразные птицы и написано:

Показ певчих птиц».

И я сразу решил, что обязательно схожу посмотрю, что это за новости такие.

И в воскресенье, часика в два дня, собрался, оделся и позвонил Мишке, чтобы и его захватить с собою.

Но Мишка проворчал, что у него двойка по арифметике — это раз и новая книжка про шпионов — это два.

Тогда я решил отправиться сам.

Мама меня отпустила охотно, потому что я ей мешал убирать, и я поехал.

Певчих птиц показывали на Выставке достижений, и я туда легко добрался на метро.

У касс почти никого не было, и я протянул в окошко двадцать копеек, но кассирша дала мне билет и вернула десять копеек обратно за то, что я школьник.

Это мне ужасно понравилось.

Получилось, как будто мне платят за то, что я учусь в третьем классе, десять копеек с билета!

Это здорово!

Это просто прекрасно!

У меня десять копеек осталось!

А я и не знал про такую скидку!

Теперь, пожалуй, с такими-то законами, мне надо будет почаще ходить на разные выставки и показы!

Ведь так можно и на фотоаппарат накопить!

Например, если аппаратик стоит сорок рублей, то мне, очень просто, надо сходить на четыреста выставок, и дело в шляпе!

Полный порядок.

У меня будет фотоаппарат!

Это меня очень развеселило, и я шел к птицам в самом лучшем настроении.

Вокруг стояли разные дома, то похожие на терема, то на дворцы, а то и вовсе ни на что не похожие.

Это все были павильоны выставки.

Тут же некоторые папы и мамы катали своих ребят на тройках, потому что в это время здесь проходил Праздник зимы, и было катание на лошадях и оленях.

Жалко только, очередь на катание была чересчур длинная, и я хотя и постоял в ней немного, но быстро сообразил, что если дело так будет двигаться, то я, может быть, прокачусь недельки только через полторы, а мне уж очень хотелось посмотреть певчих птиц.

Поэтому я помахал рукой оленям и лошадям и пошел дальше.

А около павильона, на котором было написано

Электроника», я устал.

Тогда я спросил у прохожей девушки:

— Скажите, пожалуйста, далеко еще до певчих птиц?

Она показала рукой:

— А вот рядом, видишь павильон?

На нем написано

Свиноводство».

Там твои птицы.

Иди скорей.

И я пошел в павильон

Свиноводство».

Как только я открыл дверь, я понял, что не зря приехал сюда.

Вокруг меня, по стенам, со всех четырех сторон, чуть ли не до потолка, одна за другой, как кубики, стояли маленькие клеточки.

И в каждой клеточке жила птичка.

И они все вместе пели.

Хором.

Но каждая свое.

Кто «чирик-чирик», кто «фью-фить-фью», кто «чеки-щелк», а кто и «пи-пи-пи».

И все вместе было похоже на наш класс утром, до прихода Раисы Ивановны, мы тогда тоже галдим, всякий на свой лад.

И потом, эти птицы были такие красивые, что я себе даже представить такого не мог.

Я близко таких еще не видел.

Близко я видел только воробьев.

Воробьи, конечно, очень красивые и симпатичные, ничего не скажешь, но тут собрались просто какие-то невиданные чудеса.

Например, тут был снегирь.

Важный, сытый, круглый, ни дать ни взять мыльный пузырь, если ты его выдуваешь на заходе солнца, когда оно красное.

Тут же были и крючконосые клесты, и щекастые синички, и славочки, такие свежие и пухлые на взгляд, что, кажется, прямо живую бы съел… шутя, конечно… Иволга тоже была крупная и зеленая, как болото, и черные ученые дрозды.

И целый коридор занимали голуби.

И они хотя и не певчие, но их, видно, со всякими диковинками сюда поместили уж заодно.

Потому что если голубь якобин, так это не хуже любой другой птицы по красоте.

Он похож на астру и бывает разных цветов: белый, и лиловый, и коричневый.

Удивление!

А монахи с черными хвостами!

А драконы с жуткими глазами!

А почтовые, которые летают со скоростью

Волги»!

Восторг!

И еще из непевчих, но поразительных птиц здесь в большущих клетках сидели две попки.

То есть два попки.

Или нет!

Двое попок!

Вот.

Один был белый, большой, назывался какаду.

У него нос был как консервный ножик-открывалка, а из темечка рос целый пучок зеленого лука.

А второй был кубинский амазон.

Кубинский!

Зеленый!

А на груди красный галстук, как у пионера.

Он все время на меня смотрел, а я ему улыбался, чтобы он знал, что я ему друг.

Но это все было еще не самое главное в этом замечательном павильоне.

Дело в том, что там был небольшой угол, и, постепенно переходя от клетки к клетке, я добрался и туда, совершенно еще не зная, что тут-то оно вот и есть, тут-то вот и хранится самое главное несметное сокровище.

Здесь стояли целые толпы народа.

И люди отсюда никуда не отходили и не шумели совсем, а стояли плотными рядами.

И я, конечно, стал потихоньку ввинчиваться в эти толпы и постепенно провинтился поближе к самому главному.

Это были птички амадины.

Маленькие-маленькие, белые снежки с блестящими клюквенными клювиками и величиной с полпальца.

Откуда они взялись?

Они, наверное, нападали с неба.

Они, наверное, были осадки, а потом ожили, вышли из сугробов и давай летать-гулять по нашим дворам и переулкам перед окнами, и наконец впорхнули в этот павильон

Свиноводство», и теперь устали и сидят, каждая в своем домике, отдыхают.

А люди стоят перед ними целыми толпами, молча и недвижно, и любят их изо всех сил.

Да, да.

Все любят.

Единогласно.

И тут одна тетка с золотым зубом сказала ни с того ни с сего:

— Ну, какие маленькие… Худые… Куда их…

И все на нее оглянулись сурово, а один дедушка скривил рот и ядовито проговорил:

— Конечно, курица — она толш-ше…

И все опять сурово посмотрели на теткин золотой зуб, а она покраснела и ушла.

И все мы, кто стоял тут, поняли, что тетка не в счет, потому что она не из нашей компании.

И мы так молча стояли еще долго-долго, и я все не мог наглядеться на этих птиц.

Они, видно, были с какого-то седьмого неба, из волшебной жизни, про которую писал Андерсен.

Такие они были маленькие, слабые и нежные, но, видно, в том-то их и сила была, у маленьких и слабых, что мы стояли как вкопанные перед ними все — и дети и даже взрослые.

И, наверное, мы бы никогда отсюда не ушли, но в это время по радио чей-то голос сказал:

— Внимание.

Сейчас в павильоне номер два будет проведен конкурс певчих кенарей, начало через десять минут!

Просим перейти во второй павильон!

И дедушка, который отбрил тетку, сказал, словно встряхнувшись:

— Надо идти… Семеновских певцов послушаем.

И ушаковских тоже. — Он тронул меня за плечо: — Пошли, мальчик…

И сам двинулся вперед, и я увидел, что у него валенок сзади прохудился и оттуда торчал пучок соломы.

А во втором павильоне был маленький зал, сцена и стулья.

А на сцене, сбоку, стояла кафедра-трибунка для докладчика, а в центре — стол, за который сразу уселись судьи птичьего пения.

И я очень удивился, что дедушка, который отбрил тетку, сел в середине этого стола.

Оказывается, он был тут главный; я не знаю, но все, кто садился с ним рядом, здоровались с ним за руку и вообще оказывали ему почет.

И когда все утихло, этот дедушка сказал:

— Ну,

Семенов, давай, что ли…

И откуда-то вышел высокий дядька с орденскими колодками на груди — двенадцать штук наград, я сосчитал.

У него в руках был плоский чемодан.

Он его открыл.

В чемодане было полно маленьких клеток, и в них были канарейки.

Он вынул одну клеточку, в ней прыгал желтенький лимон.

Семенов поставил эту клетку на кафедру-трибуну, и у Лимончика стал такой вид, как будто он и впрямь серьезный докладчик, но раз до доклада у него есть еще минут пять свободных, так он пока попрыгает.

Все сохраняли тишину и ждали, когда Лимончик запоет.

Но он и не думал петь.

Он все прыгал и трепыхался.

Кто-то сзади меня шепнул:

— Если через десять минут не запоет, снимут с конкурса.

Вот тебе и Семенов.

А Лимончик все прыгал туда-сюда, потом уже было решался, открывал клювик, но, словно дразнил всех нас, не начинал петь и снова прыгал по-всякому.

Мне уже надоело его ждать, и я хотел уйти, но главный дедушка вдруг сказал, и опять ядовито:

— Ну что,

Семенов, запоет он когда-нибудь?

Или стесняется?

А может, он сегодня не в настроении?

Все засмеялись негромко, а на бедного Семенова жалко было смотреть.

Он весь вытянулся к своему Лимончику и стал вдруг ему тихонько так подсвистывать на букву

С»:

— Ссссс… Сссс… Ссссс…

Лимончик внимательно к нему прислушался, посмотрел на него своим блестящим глазком, видно, узнал, раскрыл клювик, но снова раздумал и опять запрыгал как ни в чем не бывало.

Дедушка тут же сказал — ему, наверное, нравилось ехидничать:

— Он не в голосе…

От этих дедушкиных слов Семенов чуть не заплакал.

Он вынул спичку и стал скрести ею о коробок.

Лимончик никак на это не отозвался.

Чихать ему было на спичку.

Тогда дедушка рукой подал знак, чтоб Семенов перестал скрести, и сам наклонился к Лимончику, и вдруг еле слышно… чирикнул!

Да!

Он чирикнул, а Лимончик как будто только этого и дожидался, весь встрепенулся, вытянулся, напрягся, похудел и запел!

Он пел долго-долго, взахлеб, свистел горошком, и тянул прямо в одну линию, и по-всякому, как в стихе, «на тысячу ладов тянул, переливался», и все больше худел, когда пел, словно таял, и все это время, пока он пел, я пел вместе с ним, только про себя, изнутри.

Я пел вместе с Лимончиком и видел, какое счастливое и красное лицо у Семенова, а у дедушки, наоборот, гордое и ехидное.

Это он задавался, что он один сумел заставить птицу петь.

И когда Лимончик наконец замолчал и все захлопали, дедушка откинулся на спинку стула и сказал небрежно:

— Золотая медаль!

Убирай,

Семенов!

Перерыв.

И Семенов снял Лимончика с кафедры и спрятал и чемодан.

И было видно, что у него дрожат руки.

А все вокруг встали, зашумели и пошли курить.

И в эту минуту я подумал, что хорошо бы рассказать про все эти дела своим, и я, не долго думая, побежал на метро, а когда очутился дома, папа и мама уже ждали меня.

Папа сказал:

— Рассказывай.

Понравилось?

Я сказал:

— Очень!

Мама испугалась:

— Что это за голос?

Что с тобой?

Почему ты сипишь?

Я сказал:

— Потому что я пел!

Я сорвал голос и вот осип.

Папа воскликнул:

— Где это ты пел,

Козловский?

Я сказал:

— Я пел на конкурсе!

— Давай подробности! — сказала мама.

Я сказал:

— Я пел с канарейкой!

Папа прямо закатился.

— Воображаю, — сказал он, — какой был успех!

На бис-то вызывали?

— Не смейся, — просипел я, — я пел про себя.

Изнутри.

— А!

Тогда другое дело, — успокоился папа, — тогда слава богу!

Мама положила мне руку на лоб:

— А как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — сказал я еще более сипло и ни с того ни с сего добавил: — А Лимончик получил золотую медаль…

— Он заговаривается, — чуть не плача сказала мама.

— Просто он переполнен впечатлениями, — объяснил папа, — дай ему горячего молока с боржомом.

Мне действует на нервы этот сип…

… А ночью я долго не мог заснуть, я все вспоминал этот необыкновенный день: наполненный чудесами павильон

Свиноводство», и дедушку, и тетку, и Семенова, и Лимончика, и самое главное — перед моими глазами все время летали маленькие и легкие снежинки, белые амадины, они прямо вклеились мне в сердце, эти клюквенные клювики, и я лежал, глядел в темноту и знал, что теперь уж никогда их не забуду.

Не смогу.

Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий