Зарубцевалось

Гляжу в окно, в осеннее предснежье,

и жду, когда подействует наркоз,

а осень мечется, как баба без одежды,

пытаясь выскользнуть из бани на мороз.

Кладут на стол. Так странно место это,

как-будто вознесли на пьедестал.

И я лежу и мню себя поэтом

и сам Астафьев «астафьету» передал!

- Товарищ доктор, стол накрыт! Сто грамм, огурчик?

- А что в коробочке? Похоже на мозги…

Марьванна, вилочку! Не шевелись, голубчик!

Тампон, зажим!…О Боже, помоги!

На фоне белокафельного мира,

за окнами не видно ни рожна,

лишь экспозицией квадратов Казимира,

в стене зияют чёрных три окна.

Ещё денёк и слякотное свинство

закрасится бесцветьем там и тут.

Махнёт Малевича на графику Кандинский,

использовав оконный сервитут.

Что жизнь, что графика – всё в образах бесцветных,

а я понять не в силах, до сих пор,

как в глубине Советского проспекта

встал красный Петропавловский собор?

Вот третий дом, на улице поэта,

в нём был убит ещё один поэт.

В бесцветной жизни, за цветным букетом,

Он так недолго гнал велосипед!

Но быстро гнал и облетел, как тополь.

Вообще, кто гонит, долго не живут.

Кому нужна заноза в сытой ж . пе?

Наркоз выходит, и меня, наверно ждут.

Светает. Говорят прошло успешно.

- Жить будешь долго, словно аксакал!

- Скажите, доктор, а стихи писать?..

- Конечно!

- Ну надо же! Их в жизни не писал.