Две собаки (Перевод)

В стране, что Койлою зовётся
В честь государя-полководца1,
В июньский день, в простые будни,
Часа в четыре пополудни.
Порой, свободною от службы,
Сошлись два пса – по зову дружбы.

И первый, Цезарь (правда, гордо?),
Любимец местного лендлорда,
Породы явно был нездешней,
И вид свидетельствовал внешний,
Что он из мест, где за трескою
Идёт рыбак тропой морскою2.

На то, что пёс, пройдя дрессуру,
Вошёл в собачью профессуру,
Указывал ошейник медный.
Однако пёс он был не вредный,
И мог общаться он часами
И с непородистыми псами,
И в церкви, в кузнице и в лавке
Любой нечёсаной плюгавке
Он честь оказывал прелестно,
На камни писая совместно.

Был пёс другой – шотландский колли.
Поэт, возделывавший поле,
Хозяин этого созданья,
Любил старинные преданья,
И Лю́атом прозвал он псину,
Припомнив горскую былину3.

Сей пёс отважно брал заборы
И все преграды без разбора,
И всей душой тянулся к люду,
И был любим везде и всюду.
Весёлый, добрый, честный, смелый,
И грудь покрыта шерстью белой,
И чёрным задом красовался,
И хвост колечком завивался.

И всяк души не чаял в друге.
Они носились по округе,
Кротов давя в своём угодье,
Давя мышиное отродье.
И как-то раз, навоевавшись,
И как-то раз, наволновавшись
От вариантов и от версий,
От нападений и диверсий,
Они, устав, открыли пренья,
Где в центре был – «венец творенья».

Цезарь

Я вижу, что живётся скверно
Таким, как ты, неимоверно,
В сравненье, Люат, с нашим братом,
Таким, как я, аристократом.

Хозяин мой, сдавая землю,
Сдирает, совести не внемля,
Налог любой, какой захочет.
Над ним весь день лакей хлопочет –
Конюшни – лошади – кареты –
А в кошельке его – монеты:
На золотом – отличный Джорджик4,
А золотой – с приличный коржик.

И от восхода до заката
Там лорда потчуют богато.
Он пьёт и ест, а напоследки
Там повара жуют объедки,
Жуют рагу и прочий мусор.
Но, что никак я не пойму, сэр,
Так это то, что карлик лорда,
И тот, уродливая морда,
Обедает, как император,
А бедный фермер-арендатор…
Представить, что его питает,
Воображенья не хватает!

Люат

Да, тяжело ему, дружище,
Когда он роется в грязище,
Когда канавы в поле роет,
Ограды каменные строит.
Прикинь: он сам, жена с мальцами,
А ты своди концы с концами
С оплатой скудною подённой,
Большой семьёй обременённый.

Когда ж беднейшее сословье
Теряет силы и здоровье,
В аренду взять не может землю,
То голод, холод, – всё приемля,
Оно ещё каким-то чудом
Не гнётся, друг, под тяжким спудом
И в честном, стойком поколенье
Своё находит повторенье!

Цезарь

Но лорд зовёт его «толпою»
И видит быдло в нём тупое.
Заносит он простолюдина
В разряд «…и прочая скотина»
И морщится в досаде жгучей,
Как я – от мерзости барсучьей.

Не раз мне видывать случалось
(И сердце кровью обливалось!),
Как управитель в день уплаты,
Призвав работника в палаты,
За недоимки все пожитки
Отнять грозил – грозил – до нитки,
Как был работник полон страха:
В слезах – лицо, в поту – рубаха.

Увы, я вижу, сколь несчастен
Любой, кто к бедности причастен!

Люат

Несчастен? Да, но – лишь отчасти.
Не испугать его напасти:
На грани бедности, у края,
Привык он жить, не умирая.

К тому же боле или мене
Фортуна склонна к перемене,
И как ни сильно утомленье,
Но роздых брезжит в отдаленье,
И он утешен в жизни скверной
Детишками, супругой верной;
Огонь очажный шевелится,
И он с женой детьми гордится,
И если выпьет эля кружку,
Он будет счастлив по макушку,
И, позабыв судьбы коварство,
Начнёт про церковь, государство
Он рассуждать весьма серьёзно,
И осуждать начнёт он грозно
Налогов новых вереницы
И праздных жителей столицы.

Хэллоуин, хоть бледен ликом,
Грядёт с веселием великим5,
И всякий житель деревенский
Исполнен радости вселенской.
Любовь и Радости – в полёте,
И все забыли о Заботе.

И вьюги воют – завывают,
И люди двери запирают,
И пиво – пена – запах зелья
И сердце – в лапах у веселья –
И табачок – ап-чхи! – о Боже! –
И – «Будь здоров!» – «Тебе того же!» –
И старички трещат, как белки, –
И молодых игра в горелки, –
И я гляжу на это в оба
И лаю – лаю до захлёба!

Но то, что молвил ты гневливо,
Конечно, тоже справедливо.
Есть много честного народу,
Что, низкой жадности в угоду,
Готов мошенник управитель
Срубить под корень, погубитель,
Готов ещё тесней, вражина,
Связать себя и дворянина,
Что, в мыслях весь о благе общем,
В палате лордов или общин…

Цезарь

О благе общем! Об отчизне!
Не знаешь ты, мой милый, жизни!
Дворянчик действует манером,
Что продиктован был премьером.
Кутёж да карты сплошь да рядом
Да беготня по маскарадам.
Заносит светского бродягу
Порой в Кале, порой в Гаагу,
В которых наведенье глянца
Он завершает в вихре танца.

Потом проматывает в Вене
Своё наследное именье,
Потом куражится в Мадриде
И петушится на корриде,
Потом в Италии под миртом
Он с грязной девкой занят флиртом,
Потом у немцев пьёт водицу,
Чтоб потолстеть, омолодиться,
И дале фат галантерейный
Финал увидит гонорейный!

«О благе общем! Об отчизне!»
Но кто? – Развратники и слизни?

Люат

Теперь понять я в состоянье,
Куда уходят состоянья,
Понять, куда с таким размахом
Наш тяжкий труд уходит прахом!

Cменить бы шабаш их придворный
На мир наш сельский непритворный,
Где и работник есть наёмный,
И лэрд6, и арендатор скромный.
Нет, на селе народ не вредный.
Ну разве в роще заповедной
Устроит дерзкую порубку
Или хозяйскую «голубку»
Отметит кличкою проворной
Но – безо всякой злобы чёрной!

А правда ль, жизнь у высшей власти –
Сплошные прелести и сласти?
Ведь голод с холодом едва ли
Её и в мыслях посещали.

Цезарь

Да побывал бы ты, как я, там,
Ты б не завидовал богатым!

Работа до седьмого пота
И в хлад, и в зной – не их забота.
Никто из них в нужде не тонет,
Никто от старости не стонет,
Но род людской тоской замучен,
Хотя он учен-переучен.
Проблемы нет, – её он спешно
Из пальца высосет успешно,
И чем ничтожнее причины,
Тем невозможнее кручины!

Крестьянский сын возделал грядки,
Возделал поле, – всё в порядке
И пряжу всё пряла девица,
И напряла – и веселится.
А леди, джентльмен без дела,
Но их досаде нет предела.
При жизни праздной и неспешной
Они живут в тоске кромешной,
И дни скушны их, нету мочи,
И беспокойны злые ночи.

А гарцеванья и парады!
А танцеванья и наряды!
Здесь каждый как бы на витрине,
Здесь чувства нету и в помине.

Мужчины ссорятся безумно.
Их примиренье столь же шумно.
Их ночь пьяна, их ночь развратна,
Их день – отвратнее стократно!

Теснятся леди их, что грозди.
Все одинаковы, что гвозди.
Они по виду – просто душки,
Но в душах – гады и лягушки.
Они без новости скандальной
И чай не пьют колониальный,
И по ночам азарт безбожный
В них возбуждает зуд картёжный.
Здесь на кону – амбар пшеницы,
А брань – с разбойною сравнится!

Не всякий джентри – вор, скотина,
Но это – общая картина7.

И солнце медленно скатилось,
И тьма на землю опустилась.
Часы на башне прозвучали,
В хлеву коровки промычали.
«Но мы-то – мы-то не из люда.
Собаки мы. Какое чудо!»
Сказали псы. И смолкли речи.
И разошлись – до новой встречи.

© Перевод Евг. Фельдмана
14-19.08.1999 г.