Тиха украинская ночь

Выбор редакции
Тиха украинская ночь - драгунский виктор юзефович, сказка

Наша преподавательница литературы Раиса Ивановна заболела.

И вместо нее к нам пришла Елизавета Николаевна.

Вообще-то Елизавета Николаевна занимается с нами географией и естествознанием, но сегодня был исключительный случай, и наш директор упросил ее заменить захворавшую Раису Ивановну.

Вот Елизавета Николаевна пришла.

Мы поздоровались с нею, и она уселась за учительский столик.

Она, значит, уселась, а мы с Мишкой стали продолжать наше сражение — у нас теперь в моде военно-морская игра.

К самому приходу Елизаветы Николаевны перевес в этом матче определился в мою пользу: я уже протаранил Мишкиного эсминца и вывел из строя три его подводные лодки.

Теперь мне осталось только разведать, куда задевался его линкор.

Я пошевелил мозгами и уже открыл было рот, чтобы сообщить Мишке свой ход, но Елизавета Николаевна в это время заглянула в журнал и произнесла:

— Кораблев!

Мишка тотчас прошептал:

— Прямое попадание!

Я встал.

Елизавета Николаевна сказала:

— Иди к доске!

Мишка снова прошептал:

— Прощай, дорогой товарищ!

И сделал «надгробное» лицо.

А я пошел к доске.

Елизавета Николаевна сказала:

— Дениска, стой ровнее!

И расскажи-ка мне, что вы сейчас проходите по литературе.

— Мы

Полтаву» проходим,

Елизавета Николаевна, — сказал я.

— Назови автора, — сказала она; видно было, что она тревожится, знаю ли я.

— Пушкин,

Пушкин, — сказал я успокоительно.

— Так, — сказала она, — великий Пушкин,

Александр Сергеевич, автор замечательной поэмы

Полтава».

Верно.

Ну, скажи-ка, а ты какой-нибудь отрывок из этой поэмы выучил?

— Конечно, — сказал я,

— Какой же ты выучил? — спросила Елизавета Николаевна.

Тиха украинская ночь...»

— Прекрасно, — сказала Елизавета Николаевна и прямо расцвела от удовольствия. —

Тиха украинская ночь...» — это как раз одно из моих любимых мест!

Читай,

Кораблев.

Одно из ее любимых мест!

Вот это здорово!

Да ведь это и мое любимое место!

Я его, еще когда маленький был, выучил.

И с тех пор, когда я читаю эти стихи, все равно вслух или про себя, мне всякий раз почему-то кажется, что хотя я сейчас и читаю их, но это кто-то другой читает, не я, а настоящий-то я стою на теплом, нагретом за день деревянном крылечке, в одной рубашке и босиком, и почти сплю, и клюю носом, и шатаюсь, но все-таки вижу всю эту удивительную красоту: и спящий маленький городок с его серебряными тополями; и вижу белую церковку, как она тоже спит и плывет на кудрявом облачке передо мною, а наверху звезды, они стрекочут и насвистывают, как кузнечики; а где-то у моих ног спит и перебирает лапками во сне толстый, налитой молоком щенок, которого нет в этих стихах.

Но я хочу, чтобы он был, а рядом на крылечке сидит и вздыхает мой дедушка с легкими волосами, его тоже нет в этих стихах, я его никогда не видел, он погиб на войне, его нет на свете, но я его так люблю, что у меня теснит сердце...

— Читай,

Денис, что же ты! — повысила голос Елизавета Николаевна.

И я встал поудобней и начал читать.

И опять сквозь меня прошли эти странные чувства.

Я старался только, чтобы голос у меня не дрожал.

...

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо.

Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух.

Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над Белой церковью сияет...

— Стоп, стоп, довольно! — перебила меня Елизавета Николаевна. — Да, велик Пушкин, огромен!

Ну-ка,

Кораблев, теперь скажи-ка мне, что ты понял из этих стихов?

Эх, зачем она меня перебила!

Ведь стихи были еще здесь, во мне, а она остановила меня на полном ходу.

Я еще не опомнился!

Поэтому я притворился, что не понял вопроса, и сказал:

— Что?

Кто?

Я?

— Да, ты.

Ну-ка, что ты понял?

— Все, — сказал я. — Я понял все.

Луна.

Церковь.

Тополя.

Все спят.

— Ну... — недовольно протянула Елизавета Николаевна, — это ты немножко поверхностно понял...

Надо глубже понимать.

Не маленький.

Ведь это Пушкин...

— А как, — спросил я, — как надо Пушкина понимать? — И я сделал недотепанное лицо.

— Ну давай по фразам, — с досадой сказала она. — Раз уж ты такой.

Тиха украинская ночь...» Как ты это понял?

— Я понял, что тихая ночь.

— Нет, — сказала Елизавета Николаевна. — Пойми же ты, что в словах

Тиха украинская ночь» удивительно тонко подмечено, что Украина находится в стороне от центра перемещения континентальных масс воздуха.

Вот что тебе нужно понимать и знать,

Кораблев!

Договорились?

Читай дальше!

Прозрачно небо», — сказал я, — небо, значит, прозрачное.

Ясное.

Прозрачное небо.

Так и написано:

Небо прозрачно».

— Эх,

Кораблев,

Кораблев, — грустно и как-то безнадежно сказала Елизавета Николаевна. — Ну что ты, как попка, затвердил:

Прозрачно небо, прозрачно небо».

Заладил.

А ведь в этих двух словах скрыто огромное содержание.

В этих двух, как бы ничего не значащих словах Пушкин рассказал нам, что количество выпадающих осадков в этом районе весьма незначительно, благодаря чему мы и можем наблюдать безоблачное небо.

Теперь ты понимаешь, какова сила пушкинского таланта?

Давай дальше.

Но мне уже почему-то не хотелось читать.

Как-то все сразу надоело.

И поэтому я наскоро пробормотал:

...

Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух...

— А почему? — оживилась Елизавета Николаевна.

— Что почему? — сказал я.

— Почему он не хочет? — повторила она.

— Что не хочет?

— Дремоты превозмочь.

— Кто?

— Воздух.

— Какой?

— Как какой — украинский!

Ты ведь сам только сейчас говорил:

Своей дремоты превозмочь не хочет воздух...» Так почему же он не хочет?

— Не хочет, и все, — сказал я с сердцем. — Просыпаться не хочет!

Хочет дремать, и все дела!

— Ну нет, — рассердилась Елизавета Николаевна и поводила перед моим носом указательным пальцем из стороны в сторону.

Получалось, как будто она хочет сказать:

Эти номера у вашего воздуха не пройдут». — Ну нет, — повторила она. — Здесь дело в том, что Пушкин намекает на тот факт, что на Украине находится небольшой циклонический центр с давлением около семисот сорока миллиметров.

А как известно, воздух в циклоне движется от краев к середине.

И именно это явление и вдохновило поэта на бессмертные строки:

Чуть трепещут, м-м-м... м-м-м, каких-то тополей листы!» Понял,

Кораблев?

Усвоил!

Садись!

И я сел.

А после урока Мишка вдруг отвернулся от меня, покраснел и сказал:

— А мое любимое — про сосну:

На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна...» Знаешь?

— Знаю, конечно, — сказал я. — Как не знать?

Я выдал ему «научное» лицо.

На севере диком» — этими словами Лермонтов сообщил нам, что сосна, как ни крути, а все-таки довольно морозоустойчивое растение.

А фраза «стоит на голой вершине» дополняет, что сосна к тому же обладает сверхмощным стержневым корном...

Мишка с испугом глянул на меня.

А я на него.

А потом мы расхохотались.

И хохотали долго, как безумные.

Всю перемену.

Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий