Томлинсон (Перевод)

На Берклей-сквере Томлинсон скончался в два часа.
Явился Призрак и схватил его за волоса,
Схватил его за волоса, чтоб далеко нести,
И он услышал шум воды, шум Млечного Пути,
Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи,
Они стояли у ворот, где Петр хранит ключи.
«Восстань, восстань же, Томлинсон, и говори скорей,
Какие добрые дела ты сделал для людей,
Творил ли добрые дела для ближних ты иль нет?»
И стала голая душа белее, чем скелет.

«О, — так сказал он, — у меня был друг любимый там,
И если б был он здесь сейчас, он отвечал бы вам».
«Что ты любил своих друзей — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, а райские врата.
Хоть с ложа вызван твой друг сюда — не скажет он ничего.
Ведь каждый на гонках бежит за себя, а не двое за одного».
И Томлинсон взглянул вокруг, но выигрыш был небольшой,
Смеялись звезды в высоте над голой его душой,
А буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про добрые дела.

«О, это читал я, — он сказал, — а это был голос молвы,
А это я думал, что думал другой про графа из Москвы».
Столпились стаи добрых душ, совсем как голубки,
И загремел ключами Петр от гнева и тоски.
«Ты читал, ты слыхал, ты думал, — он рек, — но толку в сказе нет!
Во имя плоти, что ты имел, о делах твоих дай ответ!»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад —
Был сзади мрак, а впереди — створки небесных врат.
«Я так ощущал, я так заключил, а это слышал потом,
А так писали, что кто-то писал о грубом норвежце одном».

«Ты читал, заключал, ощущал — добро! Но в райской тишине,
Среди высоких, ясных звезд, не место болтовне.
О, не тому, кто у друзей взял речи напрокат
И в долг у ближних все дела, от бога ждать наград.
Ступай, ступай к владыке зла, ты мраку обречен,
Да будет вера Берклей-сквера с тобою, Томлинсон!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных звезд, близ адского жерла.
Одни, как молоко, белы, другие красны, как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь — никто не отметит никак,
Горящих во тьме и замерзших давно, поглотил их великий мрак,
А буря мировых пространств леденила насквозь его,
И он стремился на адский огонь, как на свет очага своего.
Дьявол сидел среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, — он рек, — цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в ад.
С родом Адама я в близком родстве, не презирай меня,
Я дрался с богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей,
Что злого, пока еще был жив, ты сделал для людей».
И Томлинсон взглянул наверх и увидел в глубокой мгле
Кроваво-красное чрево звезды, терзаемой в адском жерле.
И Томлинсон взглянул к ногам, пылало внизу светло
Терзаемой в адском жерле звезды молочное чело.
«Я любил одну женщину, — он сказал, — от нее пошла вся беда,
Она бы вам рассказала все, если вызвать ее сюда».
«Что ты вкушал запретный плод — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, но адские врата.
Хоть мы и свистнули ее и она пришла, любя,
Но каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя».

И буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про скверные дела:
«Раз я смеялся над силой любви, дважды над смертным концом,
Трижды давал я богу пинков, чтобы прослыть храбрецом».
На кипящую душу дьявол подул и поставил остыть слегка:
«Неужели свой уголь потрачу я на безмозглого дурака?
Гроша не стоит шутка твоя, и нелепы твои дела!
Я не стану своих джентльменов будить, охраняющих вертела».
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад,
Легион бездомных душ в тоске толпился близ адских врат.
«Эго я слышал, — сказал Томлинсон, — за границею прошлый год,
А это в бельгийской книге прочел покойный французский лорд».
«Ты читал, ты слышал, ты знал — добро! Но начни сначала рассказ —
Из гордыни очей, из желаний плотских согрешил ли ты хоть раз?»
За решетку схватился Томлинсон и завопил: «Пусти!
Мне кажется, я чужую жену сбил с праведного пути!»
Дьявол громко захохотал и жару в топки поддал:
«Ты в книге прочел этот грех?» — он спросил, и Томлинсон молвил: «Да!»
А дьявол на ногти себе подул, и явился взвод дьяволят:
«Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд
Просейте его между звезд, чтоб узнать, что стоит этот урод,
Если он вправду отродье земли, то в упадке Адамов род».
В аду малыши — совсем голыши, от жары им легко пропасть,
Льют потоки слез, что малый рост не дает грешить им всласть;
По угольям гнали душу они и рылись в ней без конца —
Так дети шарят в вороньем гнезде или в шкатулке отца.
В клочьях они привели его, как после игр и драк,
Крича: «Он душу потерял, не знаем где и как!
Мы просеяли много газет, и книг, и ураган речей,
И много душ, у которых он крал, но нет в нем души своей.
Мы качали его, мы терзали его, мы прожгли его насквозь,
И если зубы и ногти не врут, души у него не нашлось».
Дьявол главу склонил на грудь и начал воркотню:
«С родом Адама я в близком родстве, я ли его прогоню?
Мы близко, мы лежим глубоко, но когда он останется тут,
Мои джентльмены, что так горды, совсем меня засмеют.
Скажут, что я — хозяин плохой, что мой дом — общежитье старух,
И, уж конечно, не стоит того какой-то никчемный дух».
И дьявол глядел, как отрепья души пытались в огонь пролезть,
О милосердье думал он, но берег свое имя и честь:
«Я, пожалуй, могу не жалеть углей и жарить тебя всегда,
Если сам до кражи додумался ты?» и Томлинсон молвил — «Да!»
И дьявол тогда облегченно вздохнул, и мысль его стала светла:
«Душа блохи у него, — он сказал, — но я вижу в ней корни зла.
Будь я один здесь властелин, я бы впустил его,
Но Гордыни закон изнутри силен, и он сильней моего.
Где сидят проклятые Разум и Честь — при каждом Блудница и Жрец,
Бываю там я редко сам, тебе же там конец.
Ты не дух, — он сказал, — и ты не гном, ты не книга, и ты не зверь.
Не позорь же доброй славы людей, воплотись еще раз теперь.
С родом Адама я в близком родстве, не стал бы тебя я гнать,
Но припаси получше грехов, когда придешь опять.
Ступай отсюда! Черный конь заждался твоей души.
Сегодня они закопают твой гроб. Не опоздай! Спеши!
Живи на земле и уст не смыкай, не закрывай очей
И отнеси Сынам Земли мудрость моих речей.
Что каждый грех, совершенный двумя, и тому, и другому вменен,
И… бог, что ты вычитал из книг, да будет с тобой, Томлинсон!»

Перевод Ады Оношкович-Яцыны

Томлинсон умер на Беркли-сквер1.
Тут же в апартаменты
Нагрянул – ух! – расторопный Дух,
и – хвать за вихры клиента.

Хвать за вихры и в иные миры
его потащил поспешно.
И Млечный Путь, как брод под дождём,
во тьме зашумел кромешной.

Потом, как муха, пропел он глухо,
ослаб и пропал для слуха,
И вот уже Пётр встречает у Врат
Томлинсона и Духа.

«Ответствуй, Томлинсон, – молвил Пётр,
ответствуй громко и чинно,
Что доброго сделал ты для людей,
пока не пришла кончина?

На крохотной, одинокой Земле
какое ты сделал дело?»
Тут голая Томлинсона душа,
как кость под дождём, побелела.

«На Земле, где я жил, я с соседом дружил,
мой советчик и мой духовник он,
Он бы здесь на совесть изложил мою повесть –
в меня достаточно вник он».

«Дабы я не забыл, что ты ближних любил,
в своём формуляре отмечу,
Но, Томлинсон, здесь ведь не Беркли-сквер,
не для Райских Врат эти речи.

И другу невмочь было в эту ночь
о тебе замолвить хоть слово,
Всяк за себя на этих бегах,
никто не бежит за другого».

И Томлинсон вверх и вниз посмотрел
с печалью большою-большою.
Лишь голые звёзды смеялись вокруг
над голой его душою!

И Ветер, дующий меж Миров,
пронзил его, словно шилом,
И Томлинсон начал рассказ о том,
что доброго в жизни свершил он.

«О князе московском я в книге прочёл,
я слышал о нём к тому же,
Я думал о князе, как всякий другой, –
не лучше и не хуже».

«Дай нам пройти, не стой на пути», –
души сказали страдальцу.
Во гневе и скуке апостол Пётр
ключи завертел на пальце.

«Ты думал, считал, читал, почитал, –
апостол промолвил зычно, –
Заклинаю телом бывшим твоим:
скажи, что ты сделал лично?»

И Томлинсон глянул назад и вперёд:
позади без конца и края
Зияла Тьма, – впереди него
сияли Ворота Рая.

«Я чувствовал, – молвил он, – я угадал,
я слышал новость, что некто
Писал о том, что некто писал
о каком-то норвежском субъекте».

«Ты чувствовал, ты угадал, – добро!
У Врат не стой на дороге:
Для праздношатаек и болтунов
места меж звёзд – немного.

Взяв напрокат то, что молвил твой брат,
сосед и священник местный,
От Бога наград дождёшься навряд:
Ему-то ведь всё известно!

Так что путь держи ко Владыке Лжи
и Зла, торопись, не мешкай,
И... средь Адских Сфер вера Беркли-сквер
да будет тебе поддержкой!»

* * * * * * * * * * * * * *

Схватил его Дух за вихры и понёс
от солнца до солнца Вселенной.
Широкий пояс Порочных Звёзд
их встретил у Врат Геенны.

Одни багровели от спеси и гнева,
другие белели от боли,
А третьи – на тех столь чёрен был грех,
что не разгореться им боле.

На орбите остаться иль с орбитой расстаться
они могут, когда им нужно,
Но во льду и в огне не сгинут оне
в Презрении Тьмы Наружной.

И Ветер, как шилом, его пронзил,
и нырнул он в море кармина.
И огонь был ал, и напоминал
он пламень его камина.

В адском котле в чёрной смоле
грешные души рыдали.
Встал Сатана, встал, как стена,
и не пустил его дале.

Взревел Сатана: «Что, пала цена
на мой первоклассный уголь?
Уверен ты днесь, что так нужен здесь,
что лезешь без спросу? У, голь!

Я, как-никак, Адаму свояк.
Что за пренебреженье?
Вёл за Адама я с Господом спор
с Адамова дня рожденья!

Ты понял? Итак, садись-ка на шлак
и ответствуй громко и чинно,
Поведай о зле, что творил на Земле,
пока не пришла кончина».

Сверху корчилась в муках звезда,
и Томлинсон видел ясно:
Чрево звезды в свете Адских Врат
было кроваво-красно.

Снизу корчилась в муках звезда,
и Томлинсон видел точно:
Чело её в жаре Адских Врат
было бело-молочно.

«Пошёл я ко дну, полюбив одну
леди, – заверить смею,
Обо мне она расскажет сполна,
если пошлёте за нею».

«Чудесно! Про блуд я, Томлинсон, тут
в своём формуляре отмечу,
Но, Томлинсон, здесь ведь не Беркли-сквер,
не для Адских Врат эти речи.

Мы свистнули ей, любови твоей,
но она не придёт в эту ночку:
На пару греша, за грех до гроша
платит всяк в одиночку!»

И Ветер, дующий меж Миров,
пронзил его, словно шилом,
И Томлинсон начал рассказ о том,
что гадкого в жизни свершил он:

«Однажды я высмеял силу Любви,
дважды – тиски Могилы
И трижды – Бога, – дабы людей
храбрость моя удивила».

На душу клеймёную дунул Чёрт
и отставил её – охладиться.
«А стоит ли добрый мой уголёк
шкуры такого тупицы?

Мне не по нраву такие забавы,
право, они топорны,
И ради тебя джентльменов моих
я не стану будить, бесспорно!»

И Томлинсон глянул назад и вперёд
и всюду почуял тиранство,
И вполз в бездомную душу его
Страх Нагого Пространства.

И Томлинсон начал: «Я слышал о том,
о чём толковали берлинцы.
О том же в бельгийской книжке прочёл
я мненье французского принца».

«Ты слышал, читал, – добро!
Но, скажи, ты согрешил хоть однажды,
Когда от гордыни сгорал твой глаз,
а плоть – от греховной жажды?»

Вцепившись в решётку, промямлил в ответ
Томлинсон с миной унылой:
«Жену соседа я как-то познал,
сделав своею милой».

Чёрт усмехнулся и пару лопат
угля подбросил лишку.
«Ты это вычитал в книжке?» В ответ
Томлинсон молвил: «В книжке!»

Призвал Сатана чертенят и велел:
«С сего плаксивого вора
И лжечеловека – снять шелуху,
очистить его от сора!

Провеять, просеять его между звёзд
и выбросить всё показное.
Потомство Адама в упадке, ребятки,
коль этот – отродье земное!»

Команда Эмпузы по младости пузо
огню подставить не может,
Но, чёртовы дети, им трудно терпети:
их страсти по-взрослому гложут!

И Душу ребятки давай без оглядки
таскать по бесчисленным звёздам,
И долго носились, и к ней относились,
как дети – к вороньим гнёздам.

А после, лохмотья вернув Сатане,
сказали чёртовы крошки:
«Той души, что дал ему Бог,
не было в нём ни крошки.

Мы вытрясли изнутри лишь одни
книги, газеты, журналы.
Тысячу душ позаимствовал он,
собственной – как не бывало!

Мы и с лаской к нему, мы и с таской к нему, –
Сэр, чепуха всё это:
Коль когти и зубы не врали нам грубо,
души в нём собственной – нету!»

И Сатана, задумчив и хмур,
молвил: «Трудное дельце!
Я, как-никак, Адаму свояк.
Как же прогнать пришельца?

А если днесь поселю его здесь,
думаю, непременно
В лицо мне станут смеяться мои
гордые джентльмены.

Скажут притом, что в публичный дом
я превратил покои.
Но глупый призрак не стоит того,
чтоб я выносил такое!»

И увидел Чёрт, как Душа в костёр
уголь несёт самочинно,
О Милосердье подумал Чёрт,
но вспомнил о чести и чине.

«Я этот грабёж дозволю, но всё ж
надо бы знать сначала:
До воровства ты додумался сам?»
«Сам!» – в ответ прозвучало.

И стало легче у Чёрта в душе,
стало на сердце просторней.
«В тебе души, – он сказал, – как у вши,
но грех запустил в неё корни.

Я бы и рад впустить тебя в Ад,
цари я один в нём ныне.
Однако, в нём ныне царит и гордыня,
а это, увы, – твердыня!

Где Честность и Разум прокляты разом,
страшно и мне находиться.
И ты, гляди, туда не ходи,
сожрут эти Поп и Блудница!

Ты не дух и не зверь, тебе нужно, поверь,
вернуться на Землю снова,
И плоть обрести, и этим спасти
репутацию Люда Земного.

Я, как-никак, Адаму свояк,
и боль мне твоя понятна.
Грехи поценней накопи и, ей-ей,
можешь вернуться обратно.

Стоит катафалк у твоих дверей,
кони чернеют грозно.
Вот-вот увезут твой прах. Торопись,
лети, а то будет поздно!

Вернувшись на Землю, зеницы, уста,
отверзни, – Томлинсон, слышишь? –
И неси моё слово Сынам Людей,
пока ты живёшь и дышишь:

«На пару греша, за грех до гроша
платит всяк в одиночку.
И... да будет с тобой твой Бог неживой,
разысканный в книжной строчке!»

© Перевод Евг. Фельдмана
10-17.04.1990 г.
9.01.2001 г. (ред.)

Примечания