Она сказала:

– У меня заболевает горло, и свербит в носу, это начинается простуда, я точно знаю, у меня так всегда, и если не съесть срочно штук пять апельсинов, завтра я слягу с насморком, а вечером у меня уже будет температура, ты же не хочешь, чтобы я заболела?

Фима молча вздохнул.

– Ну вот, и я не хочу, поэтому выйди на улицу, найди ближайшую фруктовую лавку и купи мне пять спелых апельсинов. Только именно апельсинов. Ни грейпфрутов, ни мандаринов, ни помело, ни лимонов. Самых обычных апельсинов. Ты же знаешь, как выглядят апельсины? Оранжевые такие.

Фима набрал воздух, чтобы сказать, что он устал, напомнить, что весь день они провели на ногах, болтаясь по музеям и осматривая город, а город, вообще говоря, совсем не маленький, ни Берн и не Тула, а целые о-го-го Афины, и что теперь у него гудят ноги, и он даже чувствует, как ёрзает под брюками растянутая за целый день кожа, прямо от жопы до пяток, и что сейчас половина одиннадцатого, и фруктовые лавки, скорее всего, все закрыты, ведь они еще по дороге в гостиницу видели, как те закрывались, и, кстати – там же были эти чертовы апельсины, почему же ты, ненаглядная моя Алька, тогда не сказала, что от свербячки в носу тебе нужен не «Пинасол», и не «Нафтизин», как всем нормальным людям, а именно апельсины?

– Чего ты так смотришь? – спросила Алька, сбрасывая босоножки, – О-о, хорошо как босиком. Фимочка, будь кроликом, сходи за апельсинами.

Фима еще раз вздохнул, уже кроликом, и отправился за апельсинами, матерясь по дороге, как обманутый извозчик.

Поблизости не нашлось ни одной фруктовой лавки. В Греции это обычно небольшой магазинчик на первом этаже жилого здания, похожий на большой открытый рот с вываленным на тротуар языком стеллажей и ящиков. То же самое с орехами, сладостями, бытовой химией и прочим. Пропустить такой достаточно сложно. Фима тащился по прохладной ночной улице, ощущая, как отзывается болью в истоптанных за день ступнях каждый его шаг. Вокруг валялся мусор и объедки, лениво сохли тёмные лужи, на стенах красовались в персиковом или снежном свете торгашеских ламп черные изломанные граффити. Красота Афин осталась в прошлом, строительный бум 70х годов превратил большую часть города в унылую архитектурную серость. У страшненьких подъездов и неопрятных портиков с облезлой колоннадой толклась уличная рванина: алкаши, наркоманы, мигранты. Обычно они стояли по трое-четверо, но одна группа испугала Фиму – их было больше дюжины, все мрачные, в темных бедуинских балахонах, бр-р.

Фима дошел до конца улицы, и завернул в переулок. Торгашей становилось всё меньше, освещение то и дело теряло доверие, надежда найти апельсины растворялась в приторно-кислом запахе распустившихся под вечер помоек. Однако, настойчивым всегда везет, и попалась фруктовая лавка. Хозяина не было, Фима выбрал апельсины и стал нетерпеливо ждать. Тот выбежал из черной, похожей на нору подсобки, потный и всклокоченный и, не обращая внимание на покупателя – Фима был в магазине один – принялся торопливо собирать выступавшие на улицу тележки. Продавец, дородный иранец, очень суетился и тараторил что-то, смешивая персидские, греческие и английские слова, и поглядывая на часы, а не найдя необходимое количество мелочи для сдачи, сунул Филе назад его мятую пятёрку, и, выпучив глаза, затараторил: эмпуса, эмпуса. И стал прогонять туриста, отмахиваясь словно от мухи, делая такие жесте, как если бы он сушил свои намокшие персидские пальчики. Он буквально вытолкал Фиму на улицу, после чего, лихо подпрыгнув за ручкой, с грохотом опустил защитную стальную роллету прямо перед носом нерасторопного туриста. Фима растерянно хмыкнул, удивляясь насколько быстро набитый фруктами магазинчик превратился в глухую стену, покрытую тремя слоями граффити. Но, сунул в карман пятёрку, проверил в пакете апельсины и двинулся в обратный путь, прихрамывая, и мечтая так же скинуть ботинки, как Алька. Тем временем, улица заметно преобразилась. Весь город будто вымер, исчезли куда-то не только торгаши и прохожие, но вообще все обычные цвета и звуки. Фонари теперь свободно разливали свет, а из смоляных переулков прилетали отзвуки какой-то непонятной возни. Фиме сделалось немного неуютно, он сжал в руке пакет с апельсинами и ускорил шаг.

Все двери заперты, лавки закрыты, все люди куда-то делись, на углу, где толклись похожие на бедуинов алкаши – никого, но появилась огромная лужа и в ней будто сумка. Фима подошел ближе и остолбенел от ужаса – оторванная человеческая нога. Где-то за углом раздался глухой сдавленный стон, Фима вздрогнул, боясь вдохнуть или выдохнуть, нервно обернулся, а до гостиницы далеко.

Будучи путешественником в чужой стране или городе любому очень помогает одно верное правило, и звучит оно просто – «тебя это не касается». Именно так и решил Фима – их разборки, я русский турист, меня не обидят. И, скрипя зубами от страха, заторопился к любимой Альке.

За стеной кто-то вскрикнул и захрипел, далёкий крик наполнил едкими вибрациями чернёную улицу. Фима споткнулся на вывернутой плитке и чуть не упал, а когда поднял голову – увидел огромную черную собаку. Та пересекала дорогу в полста метрах от него, и будто отливала красноватой бронзой, поблёскивая в кисельном уличном свете. За спиной у Фимы что-то хрустнуло и заскрипело, вздохнуло.

Собака стала медленно приближаться, разрастаясь перед Фимой, словно огромная рыжая клякса. Одновременно с этим на её морде всё отчетливей проявлялись признаки человеческого лица, отчего у Фимы завибрировал живот и предательски окостенели поджилки. Собака встала на задние лапы и подошла к человеку на расстояние одного прыжка, разум Фимы едва не отключился, черные ватные волны беспамятства бушевали в голове всё громче и ближе.

– Отвали! Пошла прочь! Сука, пшла прочь! – неожиданно для самого себя заорал Фима.

Женщина-собака наклонила голову, её верхняя губа задрожала и скривилась, обнажая ядовитые клыки, за спиной у Фимы что-то ухнуло. Он вздрогнул и инстинктивно отскочил в сторону. Чудовище прыгнуло на его место и вцепилось зубами в горло какого-то оборванца, извивавшегося в истерическом ужасе на подорожных плитах афинского тротуара.

«Это не моё дело» – подумал Фима, содрогаясь от холодных покалываний по всему телу. Рыча и чавкая, чудовище рвало на прохожем мясо, пока тот бормотал что-то, захлёбываясь кровью, не то на арабском, не то на сингальском языке. Фима отвернулся и пошел прочь, мистическая древняя сила еврейского народа, позволявшая тому выживать несмотря ни на что, тянула его теперь прочь из этого ожившего древнегреческого кошмара, и она же подсказывала ему, что чудовище, которое он увидел, хоть и нападает на путешественников, но боится ругательств, и что оно поэтому набросилось на того парня, который прятался у Фимы за спиной, как Дионис за Ксанфием.

Не помня себя от страха, боясь оборачиваться и заготовив на всякий случай еще целый комплект отборный русских и еврейских ругательств, подслушанных у деда, брата и молдавских строителей, Фима добрался, наконец до своего отеля. Постоял некоторое время перед дверью, переводя дух, и постучал.

Завёрнутая в огромное белое полотенце Алька весело подхватила пакет, заглянула внутрь и нахмурилась:

– Ну Фи-има, это же красные...

Житель дороги (Шри-Ланка)

Ланкийский автобус – это жизнь, стихия которой – дорога, а смысл существования – её преодоление. Тысячи автобусов пересекают остров, перевозя миллионы неугомонных жителей. На всей Шри-Ланке не найдётся ни одного города и ни одной деревушки, куда бы хоть иногда не заглядывал бы раскрашенный, как индеец, бурчащий автобус.

Везде, где проложена дорога, разъезжают автобусы.

Их привлекают шумные рынки, до краёв забитые разноцветными бананами, лоснящимися на солнце кокосами и нахохлившимися в душной жаре ананасами. А железнодорожные станции и вокзалы притягивают их особенно сильно – эти места похожи на перенаселённые ульи, в которые разом вернулись все пчелы. Здесь автобусов так много, что даже самый бойкий и горластый торговец не в силах докричаться до прохожего, идущего в шаге от его харчевни, чтобы пригласить на «рис и карри», который готовится здесь же – на бурлящих, гудящих, рычащих и звенящих улицах Коломбо.

Несмотря на тяжесть собственной ноши, автобусы тормозят и разгоняются с неправдоподобной лёгкостью, лихо объезжают полусонные «тук-туки», смело идут на обгон неуклюжих грузовиков и не сбавляя скорости атакуют головокружительные изгибы горных серпантинов. Будто не автобусы едут по дорогам, а дороги возникают там, где это нужно автобусам. Однако, стоит водителю увидеть поднятую с обочины руку, как автобус тут же тормозит, и на едва заметном ходу подхватывает нового пассажира.

Неповторим и загадочен их внутренний мир. У каждого есть свой контролёр. И пока водитель внимательно следит за дорогой и погружен в самозабвенное общение с рулём, педалями, многочисленными рычажками и кнопочками, контролёр перемещается по салону и собирает с пассажиров плату за проезд. При этом руки его обычно заняты взъерошенной кипой мятых денег и специальных бумажек, на которых, прежде чем вручить в качестве «билета», он успевает что-то накалякать. А ноги контролёра так ловко удерживают его тело в равновесии, что кажется, будто это не человек, а обезьяна, и сзади у него растёт хвост, который незаметно держится за поручни, раскачивающегося во все стороны салона.

Даже когда Шри-Ланка погружается в ночь, а огни вдоль дорог конкурируют со звёздами за право называться небом, автобусы продолжают носиться по дорогам так же стремительно, как поезда по подземным туннелям.

И сопровождает эти автобусы одна неприметная загадка – несмотря на то, что жители острова постоянно с ними общаются и, кажется, видят их насквозь, ни один пассажир, ни один заправщик, ни один привокзальный нищий – никто не знает, откуда автобусы берутся.

Утром, по дороге в Полоннаруву, древний мёртвый город размером с Сокольники, из окна забитого школьниками автобуса Роман увидел заманчивое вегетарианское местечко. Решив не упускать возможность как следует позавтракать, он попросил водителя остановиться, но тот был слишком увлечён перекрёстками, и как будто не слышал. Только шум в защиту белого человека, поднятый участливыми пассажирами, заставил водителя уступить… правда, до того неохотно, что Роману пришлось выпрыгивать, как это обычно делают местные, на лёгком ходу. Потеряв равновесие, он полетел головой в придорожный арык, но вовремя затормозил руками, так что расцарапал ладони в кровь о грязный асфальт.

Сейчас, пробираясь через ночные джунгли, наполненные незримой и от этого еще более устрашающей живностью, Роман мысленно просил прощения за многочисленные проклятия, отправленные в адрес того автобуса, и мечтал встретить его снова, чтобы вернуться в город.

Торопливый экваториальный закат застал его у храма Шивы – самого дальнего и самого безлюдного из всех. Непроглядная тьма, ни души вокруг, и в навигаторе, как назло, сели батарейки,.. и фонарик Роман забыл в гостинице,.. и огромный муравей тяпнул за палец – добавил колючей боли к нытью расцарапанных рук.

Впереди показалась просека, он ускорил шаг и оказался на поляне, наполненной лесными запахами и странным мерцающим светом. Вышел на середину и печально вздохнул.

Неожиданно, тени в зарослях показались ему людьми. Он заметил, что за стволами деревьев, изгибаясь в странном танце, перемещаются чьи-то силуэты. Звон бубенцов гхунгхру возвестил об ударах невидимых ног, проник в голову и, создав особенный ритм, разворошил воображение.

Роман застыл, затаив дыхание: музыка невидимого танца проникала всё глубже, казалась осязаемой. От неё, как со дна неведомой бездны, начала подниматься незнакомая энергия, её магический привкус кружил голову и опьянял разум. Воздух вокруг пришел в движение и, уплотняясь, начал стекаться в неожиданную форму.

Он увидел, как прямо перед ним, в центре поляны, наливаются серым металлом огромные поршни, как наполняются янтарным маслом трубки и тлеют неярким светом провода, как вокруг зарождающегося огромного сердца формируется каркас, растёт и заполняется креслами вместительное брюхо, как набухают словно почки черные колёса… Роман посмотрел на свои руки и увидел, что одежда тонет и растворяется в теле, рюкзак погружается в спину, а разум, наполняясь внутренней силой, становится легким и стремительным. Он ощутил себя частью воздуха, отголоском бойкого танца, запахом цветов и мерцающим в ночи странным светом… его обновлённому взору открылась захватывающая красота родившегося из воздушных потоков существа. Романа охватило желание слиться с ним, пробудить к жизни. И существо призывало, готовое всецело ему подчиниться. Тогда он закрыл глаза и проник в каждый уголок, каждый изгиб, каждый винтик своего нового тела.

Он стал Автобусом.

Теперь пора в путь: Роман создал водителя, как часть себя, как собственную руку. Затем проверил им руль и, нажав на педаль, вдохнул в новый организм движение. По нервам пошел электрический ток, сосуды наполнились ароматом бензина и масла. Автобус самодовольно зарычал и устремился в расступившийся перед ним лес.

Когда желанная дорога была совсем близко, на обочине, в свете фар вспыхнула рука – его первая – подчиняясь новому инстинкту, Роман притормозил. Человек запрыгнул на нижнюю ступеньку и, сложив руки в намастэ, почтительно поклонился.

Это тот, с кем они будут покорять дороги, посещать далёкие города и шумные станции, навещать пёстрые рынки и перевозить улыбчивых и шумных пассажиров.

Его Контролёр.

Мы используем cookies, чтобы вам было проще и удобнее пользоваться нашим сервисом. Узнать больше.