На развалинах замка в Швейцарии

Представил, что мы в этом замке живем,

И вот я теряю рассудок,

Прознав, что с тобою на ложе твоем —

Твой паж, недоносок, ублюдок.

Как тешились вы над моей сединой!

Тебя заточил я в подвал ледяной,

Где холод и плесень на стенах

Прогонят мечту об изменах.

Я брал тебя замуж, спасая твой род.

Родня целовала мне руки.

Я снова был молод, кусая твой рот,

Уча тебя нежной науке…

Была ты холодной, покорной, немой…

Я думал, неопытность только виной!

Доверчивый старый вояка,

Как ты обманулся, однако!

Твой паж не держал ни копья, ни меча.

Мальчишку страшила расплата.

Он рухнул мне в ноги, надсадно крича,

Что чист он, а ты виновата.

Молил о пощаде, дрожа и визжа:

«Меня соблазнили!» Я выгнал пажа:

Когда бы прикончил мерзавца,

Всю жизнь бы пришлось угрызаться.

Но ужас-то в том, что и после всего —

В подвале, в измене, в позоре —

Ты свет моей жизни, мое божество,

И в том мое главное горе!

Какие обеды, спускаясь в подвал,

Слуга ежедневно тебе подавал!

Сперва ты постилась, а после

Слуге возвращала лишь кости!

Покончив с обедом, бралась за шитье.

Любил я, как ты вышивала!

Надеясь увидеть смиренье твое,

Пришел я под двери подвала,

Но, в пальцах прозрачных иголку держа,

Ты шьешь и поешь, как ты любишь пажа, —

Как будто и в каменной яме

Ты знаешь, что я за дверями!

«Итак, — говорю я, — сознали вы грех?»

Но ты отвечаешь: «Нимало!

Сто пыток на выбор — страшнее из всех

Мне та, где я вас обнимала!»

И я говорю, что за этот ответ

Ты больше свиных не получишь котлет,

И ты отвечаешь на это,

Что сам я свиная котлета.

О, если б нормальный я был феодал,

Подобный другим феодалам!

Тогда бы, конечно, тебе я не дал

До гроба расстаться с подвалом,

И запер бы двери, и выбросил ключ —

Ни призрак надежды, ни солнечный луч

К тебе не дошли бы отсюда,

И ты поняла бы, паскуда!

Запутавшись в собственных длинных тенях,

Светило багровое село,

И страшно мне знать, что на этих камнях

Дрожит твое хрупкое тело.

Я знаю, подвалы мои глубоки,

Я волосы рву и грызу кулаки,

Я плачу, раздавленный роком,

На ложе своем одиноком.

Мой ангел!

Ужели я так виноват,

Ужели так страшно виновен,

Что плоть моя в шрамах, что кости болят,

Что старческий рот мой бескровен?

С тобой обретал я свое естество,

Я стар, одинок, у меня никого,

С тобою я сбрасывал годы…

Но гулко молчат переходы.

…

Над замком прозрачный летит самолет.

Ложатся вечерние тени

На плиты веранды, на каменный лед

Стены, на крутые ступени,

Турист говорит, оседлав парапет,

Что этому замку четыреста лет,

А может, и больше на двести —

Об этом теряются вести.

По горному лесу проходит черта —

Он рыж, а за нею оснежен, —

И пар изо рта, и кругом пустота,

И мрак, и конец неизбежен,

Спускается ночь на последний приют,

Ночные туманы в долине встают,

И тучи наносит с востока,

И ложе мое одиноко.

1990 г.