Первый Бенедиктинский Триптих

Первый Бенедиктинский Триптих - тайна, лабиринт, безумие, монах, викинги

Неизвестного монаха-бенедиктинца, погибшего

в 1879 году близ заброшенного аббатства на

острове Мункхольмен при весьма таинственных

обстоятельствах, да упокоит Всевышний Господь

его несчастную душу. Перевод произведён в 1907

году путешественником Парсифалем Шёнфельдом,

учеником В. С. Соловьева, замечательного русского

Философа и, безусловно, гениального поэта.

По предположению самого Парсифаля Шёнфельда,

рукопись учёного мужа вдохновлена древним

произведением поэтического искусства норманнов,

которое известно нынешним исследователям лишь

по своему красноречивому названию “Сага об Фьёр

Путешествующей". Это сочинение, как утверждают

Историки, было написано в начале XI века. К

Сожалению, больше о нём никаких сведений найти

Невозможно. Что бенедиктинец привнёс своего

в поэму, о чём предпочёл умолчать и пред чем

Трепетал в невероятном ужасе - увы, нынешней

Цивилизации совершенно не дано знать.  

У Бенедиктинского Триптиха должно существовать 

Продолжение. Но дозволительно ли нам обресть

Его?..


Настоящий перевод Парсифаля Шёнфельда

посвящается Константину Дмитриевичу Бальмонту,

Великому писателю, властителю Символа и Тайны,

Непревзойдённому мастеру поэтического перевода

И близкому другу, да хранит его Всевышний

Спаситель Милостивый. ParsShcnfld


MCMVII


Левая створка.


Манускрипт Первый.


..вновь я провожал белоснежные дали,

Бледневшие в кутавшем Солнце тумане;

Ладья уносилась в безвидную пустошь,

Вновь, вновь повинуясь бесстрастной Судьбе:

Спасаема мглой от светил Ёрмунганда,

Она растворялась в безжизненной мгле…


Сребрящихся гроз Один бил острия

В Игдрассиля своды. Сражалась ладья,

Бесстрашная, в сердце лютого шторма:

Под рокот предсмертный и гул воронья

Врезаясь в твердь волн грудью лютой своей,

Рыдала, бросая в зной Бездны меня…


Вальхаллы божественный образ вдали,

Торжественный цвет куполов от Земли

До самых Вершин Мирозданья нагого

Объял взгляд мой чувственный, ставши оковой

Несчастной души, отрешённой стремленья,

Заблудшей средь штормов и бурь исступленья…


Вальхаллы чарующий образ взбледнел.

Отдавшись смятенью, ладья обречённо

Судьбы восприяла злострашный удел,

Когда вспламенился Рассвет над морями:

Утешился шторм, небосклон весь алел,

Тонула ладья… исчезала Вальхалла…


Рассвет освещал белоснежные дали,

Бледневшие в кутавшем Солнце тумане,

Ладья уходила в лазурную Бездну,

Вновь, вновь повинуясь всевластной Судьбе:

И я, отрешённый Небесного Града,

Покорно с ладьёй

Утопал в синеве...


Манускрипт Второй.


Дубрав малахиты, полей шёлк безбрежных,

Холмистой Ирландии дол безмятежный

И скальдов счастливый, рассветный напев…

Всё вспомнилось мне, не ушедшему гнева

Владыки Премудрого вечной Вальхаллы,

Ярости Бурь, Ревнителя славы…


Я вспомнил приют монастырский и двор,

Увенчанный дуба ветвистого кроной,

Мне вспомнился юный монах светлоокой,

Сплетавший молитвенных гимнов узор,

Что вился фантомной лозой в галереях

Двора, дух свободный монаха лелея…


Мне вспомнилось диво свиданий вечерних,

Заветная страсть мудрых наших бесед,

Когда я вкушал плод раздумий блаженных,

Державной Вальхаллы забыв ясный свет

В бесплодной душе, Божеств не обретшей,

В извечных скитаньях и битвах истлевшей…


Вальхалла!.. Вальхалла!.. Святая твердыня,

Дом древних Божеств, их чертог, их гордыня,

Приют эйенхериев… зрел я Вальхаллы

Виденье прощальное в час предрассветный,

Когда Ньёрд объял мой корабль забвенный:

Вальхаллы исчезли волшебные залы,


И влёк меня Змей в мрак бездонной пучины…

Нет! Нет, я восстал из той тьмы небылинной,

Лишь вспомнил мой дух наставленья монаха!

Лишь вспомнил, что есть и Иная Вальхалла,

Вселенной бескрайней прекраснейший Яхонт,

Небесное Царство,

Христова Держава!..


Манускрипт Третий.


Едва ль пошатнувшись, я пал на колени,

Не выдержав сущность внезапных видений…

И вновь вижу я, как просторные дали

Чуть дремлют в окутавшем Землю тумане,

И вновь надо мною, опершись на столбы

Колонн-исполинов, возвысились своды,


Вместивши в себя аромат фимиама,

И хора младых колумбинцев распевы,

И свет золотящийся Солнца румяного,

Льющийся сквозь витражи грозных нефов,

И нежность весны, возрожденной поры,

И плач мой смиренный, и кротость мольбы…


Я был сам не свой… но в виденьях туманных,

Явивших мне смерть, и забвенье, и Зал,

Обрёл вновь я Духа мольбою пространной

Святого Колумбы. И, пав, услыхал:

“В себя возвращайся, овечка Господня,

Прияв крест Христов, возвращайся в себя,


Воспой в сердце юном Небесное Царство,

Которое есть Царство духом смиренных;

Возрадуйся, милый, обретши Всевышнего,

Празднуй же ныне!..” Но я был в смятении.

Нет! Мне не обресть всех Христовых Богатств,

Я – блудный вопрос.

Раб бессмертных сомнений...


Центральная створка.


Манускрипт Первый.


Когда Господь на жертвенный алтарь

Вселенной падшей Сам всходил смиренно,

Душ, отвратившихся от Света, Государь

Престол Божественный порочил упоенно,

И разливалось золото над миром,

И ослепляло взоры Херувимов.


Я Дьявол был. Сам распинал Мессию,

Но не однажды… в том я превзошёл

Властителя гнетущейся Твердыни:

Вовек распят Христос в сомнении моём,

Вовек страдал Спаситель душ Всевышний

В больном смятении. Я – Гнев, страданьем зол.


Когда философов собранья просвещенных

Ваяли странный, тьмой светящийся фонарь

Для заблудившихся, смольной сиял янтарь

Звезды загадочной над Церковью забвенной,

И разливалось золото над миром,

И ослепляло взоры Херувимам.


Юдоль! Причастен я мыслителей тех сонмам,

Дьяволиадам их, гневливый дух… поэт,

В душе алтарь порушивший Христовый;

Я, возлюбивший тьмы волшебный свет,

Ловлю, отдав себя фантомным хороводам,

Жемчужны сны, в которых счастья нет.


Сакральный образ: ловля жемчугов…

И пусть он разобщит строй нынешней поэмы,

Всё ж в нём злострашным, сумрачным наветом

Я призван был проснуться в мир снегов,

И бледно-мертвенных утёсных силуэтов,

И не готовящих

Спасение Рассветов.


Манускрипт Второй.


..вновь я провожал белоснежные дали,

Что, недостижимые, плыли в тумане;

Ладья уносилась в безвидную пустошь,

Вновь, вновь повинуясь бесстрастной Судьбе:

Заблудшая, вслед ходу бренных времён,

Она растворялась в безжизненной мгле…


Снов жемчуг ловлю я, когда, изумрудом

Мерцанья небес, светом звёзд перламутровых

Заворожён, сплю над синей пучиной,

И вижу я сны: нет Божественна мира

Во снах сих… Господь! Раб молитву творит,

 Но где же Христос?.. отчего он молчит?..


Сребрящихся гроз был суровым набат,

Когда, пробудившись, сражался корабль

Бесстрашный, во сердце жестокого шторма:

Под рокот предсмертный и гул воронья

Врезаясь в твердь волн грудью жаркой своей,

Страдал, избавляя в зной Бездны меня…


Врастая в разросшийся призрачный лёд,

Я тихо дремал над свирепою Бездной,

Лишённый надежд и Христовых щедрот…

Во снах, путешествуя в вечной Вселенной,

Оставленный Богом, я видел приволье

Долин, гор норвежских…

и нечто Иное.


Манускрипт Третий.


Желчь ядовитая таинственных дурманов,

Исполнивших собою дол просторный

Норвежских дебрей, сквозь туман рыдала

Невероятной пламенной росою.

И разливалось золото над миром,

И ослепляло взоры Херувимов.


Увы!.. но с желчью плыть в ужасных дебрей чёрн

 Я, путешественник безвольный, обречён,

И наблюдать, как меж корней огромных

И Божествам, и духам непокорный,

Престрашный Дьявол, вестник Рагнарока,

Спит на перине мёртвых тел Нидхёгг…


Вся вожделевшая стать частью бытия,

Ласкалась желчь к деревьям полусонным,

Как к фьорду нежится заблудшая ладья,

Стремясь уйти гнев бурь и гомон штормов.

И разливалось золото над миром,

И ослепляло взоры Херувимам.


Увы!.. но бытствовать ей вовсе невозможно

Ни в Девяти святых, – ни в тысячах мирах,

Она ввек проклята под светлым небосклоном,

Вкушать обречена всеневозможный страх,

И лить свой гнев в предвечный хаос томно,

И мучить юношей в дремучих, жутких снах…


…я пробуждён. Чудовищное небо

Злым, дьяволинским кобальтом чернело

Так низко, словно бы разлился Океан,

Властитель Севера, в небесный свод. Туман

Сжирал корабль... и сумрачный дурман

Сочился в мир — я, плача, им дышал.


Но мне привиделся сквозь мглу священный Зал,

Чертог Божеств, соблазн премудрых древних,

Что я в видениях печально провожал,

 Что я искал во тьме из сил последних.

Корабль склонился в мглу… и я вдруг осознал:

Держава Господа, иль славная Вальхалла,


Христос, иль Один-Бог, всегда всё сердцу мало,

Всё разделяем мы, чтоб мир потусторонний

Посюсторонним не был в вечной славе,

Чтоб мир прекрасный виделся нам тайной,

Чтоб лик Божественный угас Природы Вольной,

Вальхаллы Духа... сны!

С меня довольно!..


Правая створка.


Манускрипт Первый.


Священнодействовал над поступью Вселенной

Светлоблаженный Дух, исполненный любви

К бескрайним пастбищам Ирландии почтенной,

Раскинувшимся счастливо пред Ним,

Как на рассвете дама рыцаря встречает

И как в объятиях возлюбленного тает.


 Пред мной Божественный, могучий Лия-Фоль.

Один лишь шаг… я должен сделать первый,

Мне предназначенный Судьбою шаг заветный,

Но я, задумавшись, стою. Я – сам не свой.

Ко мне молитвенно взывают лорды: “О, властитель,

Войди, войди ж душой своей в сакральную обитель!”


Но я стою. Венец в ладонь мне впился,

И кровь гранатовой струёй на холм сочится,

И созерцаю я, в лазурь взгляд обратив,

Дубрав, полей златистый шёлк безбрежных,

Курганов Бру-на-Бойн виденья совершенны,

И слушаю арф девственных мотив…


Я жду. Неведомо: есть в том ли нам награда,

Чтоб наслаждать свой взор оттенков мириадой,

Душой хвалить Вселенную блаженно

И забываться в Духе упоенно?..

Отвергнув таинство неведомых мистерий,

Я жду… и вот. Меж голубых артерий


Ирландских рек желчь чёрная плывёт,

 И опаляет властно сизые дубравы,

И в жерло Вечности свои печали льёт…

Она, взгоревшая подобьем дикой лавы,

Сердца воспламеняет мудрых лордов,

Как сокрушает Ньёрд твердыни фьордов…


Вот, окружила желчь священный Лия-Фоль.

Ей места нет в прекрасном Мирозданье,

Но если наважденью нет признанья,

Откуда мощь его?.. О, властная юдоль,

Ответь же, мрачная: что сытит дух сполна?

Блаженство доброе? Иль жизнь – всегда борьба


Двух совершенств?.. Всевышний побеждает

Зло безначальное под куполом плеяд

Христовой жертвою… но зло не угасает.

Единство сущего с не-сущим – дивный взгляд

Для сердца, но, коль скоро, застывая,

Закостеняется Единство, сладкий яд,


Страдаем мы. Тогда сочится чёрн

Во всех щелях сквозного Мирозданья,

И сокрушает золото оков,

Тем пробуждая горечь осознанья,

Что Муспеллхейма с Нифльхеймом Бездна

В борьбе лишь обретает смысл конечный,


Что в ней рождаются и Жизни свет, и Смерть,

Что в ней встречается Премудрость с тайным Злом,

И Жизнь со Смертью меж двух совершенств,

Противоборствуя, друг в друге происходят,

Единство в ней и Бездна бездн – одно,

Судьбой преображённое… О, воин!


Божественной Судьбы веретено

Не есть последняя заблудших душ надежда,

Судьба властительна… жестока, неизбежна,

Она не милует. Но, коль пока живой,

Держи свой меч с достоинством пред Ней,

Чтоб, Смерть прияв,

Уйти юдоль скорбей.


Манускрипт Второй.


Меня укутали в сапфировый кафтан,

И он сокрыл от Астрид бездны ран

На теле, с Фьёр прощавшимся под Солнцем…

Ладья – последний мой заветный саркофаг.

Она заботливые крылья распростёрла,

И я был погружён в глубокий мрак.


Забвенно рог завыл… и чудный сонм валькирий

Пред мной возвысился. Вот, вышла из него

Одна спасительница, мне вручив порфирный

Плащ королевский – Я надел его.

Тогда мы с ней, с божественной, обнялись,

И, слившись, в воздухе незримо растворялись…


Над тьмой норвежских дебрей возгорался

Порфирный пламень царственной породы,

И мой корабль, желчью весь объятый,

Плыл дымом чёрным в небе первородном,

Рыдал народ… и Астрид устремилась

За мной во смерти пламенной горнило,


И вслед за нею бросилась дружина.

Скорбь, разливавшаяся в сумраке, завыла:

Ладья высоко уж над ветхим пьедесталом,

Огнь поглотил людей… но я наедине

С собой, оставленный валькирией, в тумане

Знакомых пустошей

Плыл на родной ладье…


Манускрипт Третий.


..вновь я провожал белоснежные дали,

Бледневшие в кутавшем Солнце тумане;

Ладья уносилась в безвидную пустошь,

Вновь, вновь повинуясь бесстрастной Судьбе:

Спасаема мглой от светил Ёрмунганда,

Она растворялась в безжизненной мгле…


Сребрящихся гроз Один бил острия

В Игдрассиля своды. Сражалась ладья,

Бесстрашная, в сердце лютого шторма:

Под рокот предсмертный и гул воронья

Врезаясь в твердь волн грудью нежной своей,

Рыдала, бросая в зной Бездны меня…


Вальхаллы божественный образ вдали,

Торжественный цвет куполов от Земли

До самых Вершин в мирозданных горах

Объял взгляд воинственный, свергнувши страх

Заблудшей души, вновь обретшей стремленье

Достойно бороться средь бурь исступленья…


Вальхаллы чарующий образ взбледнел.

Отдавшись смятенью, ладья обречённо

Судьбы восприяла злострашный удел,

Когда вспламенился Рассвет над морями:

Утешился шторм, небосклон весь алел,

Тонула ладья… исчезала Вальхалла…


Рассвет освещал белоснежные дали,

Бледневшие в кутавшем Солнце тумане,

Ладья уходила в лазурную Бездну,

Вновь, вновь повинуясь всевластной Судьбе:

И я, предвкушая последнюю битву,

Покорно с ладьёй утопал в синеве.


Вальхалла!.. Вальхалла!.. Святая твердыня,

Дом древних Божеств, их чертог, их гордыня,

Приют эйенхериев… зрел я Вальхаллы

Виденье прощальное в час предрассветный,

Когда Ньёрд объял мой корабль забвенный:

Вальхаллы исчезли волшебные залы,


И влёк меня Змей в мрак бездонной пучины…

Нет! Нет, я восстану из тьмы небылинной:

Из сил всех последних воззвав к Ёрмунганду,

Я бросился с Дьяволом в мрак исступлённо

Сражаться, пусть буду Судьбой обречённым

На смерть… но жив павший

Во имя Вальхаллы!



Finis?







Anonymous, 1879 Anno Domini


Комментарии
Вам нужно войти , чтобы оставить комментарий