Абрамцева села – почти что рухнула – в кресло.


– Значит, все-таки Птица... Все-таки она! Но как ты добился признания? – Со смесью восхищения, недоверия и тревоги она взглянула на Давыдова. – Приставил к ее кристаллическим мозгам лучемет?


– Изобразил на ИУ вылет в долину Мечтателей и пригрозил утопить нас обоих в кислоте, – сказал Давыдов. – В переразвитой интуиции с «размазанным временем» есть свои минусы: Птице стало известно, что я не собираюсь останавливать падение за несколько секунд до того, как мы бы «упали» в озеро. Поэтому она заговорила. Но, знаешь, – он тряхнул головой, как-то неестественно усмехаясь, – это было нечто! Я почти убедил сам себя, что действительно разобьюсь; никогда не чувствовал ничего подобного. Едва избежал «крушения». А там уж набрал высоту и вытянул из Птицы все остальное. Но вылез из ИУ с трясущимися коленками. 


– Если б Птицу установили вместо Вохлва на настоящую машину, ты бы тоже это проделал? 


Давыдов взглянул на нее исподлобья с той же застывшей на губах усмешкой. 


Абрамцева укоризненно покачала головой.


– Глупо, Слава. Хотя я тебя понимаю... Ну и что Птица? 


– Ни для кого не секрет, что Дэн ей не нравился. Тогда как с остальными она хорошо ладила. Поэтому… не знаю даже, как сказать. – Давыдов встретился с Абрамцевой взглядом. – В общем, Птица утверждает, что сделала это ради нашего блага: моего, твоего, Игоря, который из-за нас… из-за всего этого переживал. Она проанализировала известные ей обстоятельства и детали нашего, так сказать, бытия, и пришла к выводу, что после смерти Абрамцева нам станет лучше и проще жить. Так что она решила взять на себя убийство, невозможное для нас самих по моральным причинам, а себя она сейчас считает не связанной моральными нормами. Помнишь земную легенду о Големе? Глиняном человеке, оживленном иудейским рабби-каббалистом в качестве средства защиты своего народа от погромщиков.


– Точнее говоря, как орудие противления злу насилием, невозможным, по религиозным и социальным причинам, для его создателей. 


– Вот именно. Похоже, Птице понравилась ассоциировать себя с этим существом. 


Абрамцева, не сдержавшись, выругалась вслух.


Давыдов согласно кивнул.


– Зря Дэн заморочил ей голову Майринком и каббалистическими мифами. Но с ней ведь обсуждали сотни книг! – Он хлопнул ладонью по столу. – Почему именно это ей запало?! Ты можешь объяснить? С позиций киберпсихологии, социологии, да хоть как-нибудь…


– Скорее всего, Майринк тут, в сущности, почти ни при чем. – Абрамцева вздохнула. – Исходя из одних предположений, нельзя говорить наверняка – но, думаю, я знаю, в чем дело. В алгоритме. Даже Птица, Слава, почти что ни при чем: в конце концов, в основе своей она машина – мы создали ее такой, какая она есть. Она зависима от нас куда больше, чем мы сами – от генетики и среды: у нее нет настоящей свободы воли. Мы заложили в разум Птицы принципы, которыми она, в отличие от человека, не способна просто пренебречь – но которые она, как любое мыслящее и чувствующее создание, не может не трактовать в большей или меньшей степени по-своему. Птица знает, что краеугольный камень ее морали уже заложен в программный код, ей никуда от него не деться, потому она рассматривает его, как некий абсолют, отталкивается от него… А что это за камень, ты помнишь? 


– Принцип предпочтения пользы. Принцип общего… – Давыдов осекся.


– Принцип общего блага. – Абрамцева хмуро кивнула. – Количественная оценка. Благо человечества предпочтительнее блага одного человека. Благо троих предпочтительнее блага одного. Себя она рассматривает как средство обхода моральных запретов, необходимое человечеству для борьбы или адаптации к возможным будущим внешним и внутренним угрозам: такая позиция хорошо соответствует «краеугольному камню», заложенному в ее психику, и приносит ей внутреннее удовлетворение. Дэн с Майринком и все ваши споры про прогрессоров и конкистадоров лишь привели ее к соответствующему выводу коротким путем, но позже она бы и сама до этого дошла. Возможно, тогда жертв было бы больше. Ты связался с Игорем?


– Пытаюсь вызвать его с тех пор, как вышел из ИУ: без толку, – сказал Давыдов. – Он опять оставил где-то коммуникатор. А дома он у него просто отключен. Возвращаться в конференц-зал я не стал, побоялся привлечь внимание: Каляев последние три дня постоянно косится в мою сторону – ждет не дождется, что я что-нибудь выкину.


– Правильно не стал; и сейчас, если поедем искать Белецкого, всех переполошим. Придется отложить все до утра. Со Смирновым сейчас тоже говорить невозможно: он пьян в доску. А Игорь… – Абрамцева нахмурилась. – Он последнее время странно себя ведет и занят чем-то непонятным. Не удивлюсь, если он сам догадался, в чем дело, и сейчас втихую ищет способ проверить, ничего никому не сообщая. Но ты его опередил.


– Не удивлюсь даже, если Игорь, а не Дэн, сжег карточку в речевом самописце, – мрачно сказал Давыдов. – Своего оружия у него нет, но мог взять лучемет Смирнова – наверняка он, как главный инженер, знает код от сейфа.


– Этот код даже я знаю: Смирнов его не менял с тех пор, как мы с Ошем детьми забирались к нему в кабинет. Но вряд ли Игорь пошел бы на такое.


– Наверняка мы этого не выясним; разве что он сам признается. Да и бог с этим: как бы то ни было, я могу его понять. Но проблему нужно решать срочно: что еще Птица может натворить, бог весть… А как решать?


– Решать срочно, тихо и результативно, – сказала Абрамцева. – Если Каляев узнает – проекту точно конец. 


– Допустим, сейчас мы Птицу под каким-нибудь предлогом просто отключим, и он этим не заинтересуется – что уже само по себе маловероятно. Но что потом, Валь?


– Как минимум одно решение есть. Радикальное, простое и быстрое в реализации. Но Каляев и его коллеги точно не посчитают его удовлетворительным.


– Радикальное решение? – Давыдов взглянул на нее с недоумением.


– Сделать откат системы к нулевой точке и стереть к черту этот принцип общего блага и другой «защитный» мусор из кода, – веско сказала Абрамцева. – Птица станет еще на ступень ближе к человеку. Кому-то это обязательно не понравится; а, как по мне – ну и что? Люди как-то работают друг с другом, летают в одном экипаже, хотя ни у кого нет пресловутой защиты от злого умысла, заблуждения, глупости. Денис был надежнейшим из людей! И то, едва появился повод, почти все, кто годами с ним работал, все равно поверили в его ошибку. Каляев заблуждается: не мы, наделяя машины личностью, создаем над собой бога – это он видит в машине непогрешимое, бесконечно надежное божество! Защитные и ограничительные алгоритмы хороши для электронных игрушек, военных дронов и автопогрузчиков, чтоб те случайно не передавили забравшихся на склад детей. Но в случае с полноценным кибермозгом эти проклятые алгоритмы – просто нарушение здравого смысла! 


– Я когда-то читал книгу, где говорились, что бог есть не создатель, но создание, – сказал Давыдов. – Люди создали искинов, полубогов, неизмеримо более могущественных, чем сами люди. А искины пытались создать Высший Разум, истинного бога.


– И чем все кончилось?


– Однажды искины посчитали людей ненужной помехой и попытались уничтожить, но люди сумели уничтожить их первыми. Вместе с системой нуль-транспорта. Кроме того, это стоило им Земли. 


– Это фантастика, Слава. – Абрамцева покачала головой. – А эксперименты по тотальному терраформированию с использованием энергии литосферы планеты уже стоили нам Марса. Когда вчера Коробов упомянул проблему количественных оценок, Смирнов опять вспоминал аварию экипажа инструктора Голованова... – Она взглянула на фотографию с черной лентой, стоявшую на рояле: Абрамцев смотрел снисходительно и чуточку грустно. От его сигареты поднимался густой дым, скрывший половину лица, будто маска. – Ош ан-Хоба рассказывал тебе когда-нибудь, как познакомился с женой?


– Мы с ним не настолько близко знакомы.


– Ош тогда проходил практику в пожарной службе. А его Марина летела в том горящем катере, который спас Денис. Он провел почти неуправляемую машину над половиной города, едва не сбил шпиль переполненного вокзала и против инструкции посадил пылающий катер всего в какой-то полусотне метров от спасстанции, где работало больше сотни людей. Если бы он врезался в здание… Однако он не врезался, и Ош и его товарищи успели сбить пламя. Катер не взорвался, Марина и еще семь пассажиров остались живы. Стоило ради них рисковать разрушить вокзал с семьюстами пассажирами – скажешь, нет?! Алгоритм скажет – нет, и еще кое-кто из начальства сказал нет, но так как Марина – дочь замначальника генштаба, и дядя Сева всегда за своих горой, служебное расследование против Дениса закрыли. Потом, устыдившись, даже дали «белое крыло».


Абрамцева чувствовала, что ее трясет. Она говорила и не могла остановиться.


– Ош в тот день выглядел почти так, как ты сейчас: взбудораженный, нервный, как в пекле побывал – да там и было пекло! Не только пассажиры – все были не в себе: крики, суета, истерики, смех сквозь слезы. Один Абрамцев держался, будто ничего особенного не случилось. Ни следа волнения или усталости: успокаивал женщин, помогал спасателям. Потом стоял в стороне и курил – как из комнаты отдыха на крыльцо вышел. Дождался, пока катер отбуксируют, и только потом ушел в медчасть. Тогда я увидела его в первый раз. Тогда же, наверное, и влюбилась. Упросила Смирнова под каким-то предлогом познакомить нас… Мои восхищенные взгляды Дениса забавляли; ему было скучно и непривычно жить совсем одному, и тяжело давалось сходиться с людьми – а я сама крутилась рядом. Не думаю, чтобы он любил меня хоть минуту; может, надеялся полюбить – но не смог. Наверняка тут есть моя вина: я не смогла дать что-то важное для него… Мы прожили вместе десять лет, но я так и не поняла, что, и до сих пор не понимаю. Единственное, что я могла для него сделать – не мешать ему работать. По-своему, он, наверное, хорошо ко мне относился, но ему всегда было не до меня. Глупо было на это обижаться. Но я обижалась, не могла не обижаться. А теперь все закончилось вот так. Для Дениса – закончилось, а нам всем жить дальше, пытаться сохранить то, что можно сохранить. Я стараюсь думать только об этом. Но, думая так, будто совершаю преступление…


Ей хотелось заплакать, но слезы не шли. Электронные часы беззвучно отмеряли секунды, оставшиеся до рассвета.


Давыдов поднялся с дивана, собираясь подойти, обнять, но, словно почувствовав что-то, тяжело опустился обратно на мягкое сиденье.


– Твоей вины тут ни на грош: это судьба. Рок, – тихо сказал он. – Ерундовое врожденное увечье, сломавшее детскую мечту, может быть, тоже пустяковую – но тем самым сделавшее ее невероятно значимой. Годами Дэн спорил с судьбой ради самого спора, боролся ради борьбы. Этот спор завел его сюда, на Шатранг, в проект, успех которого однажды должен уничтожить нашу профессию: сначала станет ненужным наше мастерство, как пилотов – даже здесь. А потом станем ненужными мы сами. Десятерых летчиков заменит один контролер-оператор искина, как в автопарке десятерых водителей заменяет один диспетчер и дежурный механик, который проверяет настройки автопилотов. На некоторых планетах Содружества, где атмосфера спокойна и нет интенсивного движения, системы полного автопилотирования самолетов уже широко используются. Наши искины сейчас играют роль штурманов, но передать им функции пилота – относительно несложная задача. ИАН – следующий шаг, огромный шаг в развитии систем автопилотирования и жирная точка в споре Дениса Абрамцева со всем миром и самим собой. Этот спор был глупым и ненужным с самого начала, но вне его Дэн себя не видел; просто не хотел видеть – он ведь был упрям невероятно. Это в нем с юности не изменилось. – По лицу Давыдова пробежала тень. – В конечном счете, он боролся уже против самого себя. Знаешь… Когда мы случайно встретились на секторальной пересадочной станции и он позвал меня работать на Дармын – мы тогда набрались, как черти. И разговаривали, наверное, двенадцать часов подряд. 


– Ты прежде не упоминал об этом.


– Не упоминал. Он много разного мне тогда наговорил, о чем потом, думаю, жалел. Меня потрясло уже то, что он вообще так надрался: прежде я ни разу не видел его сильно пьяным. ИАН убивал его, разрушал внутренний стержень – однако он даже не думал о том, чтобы уйти. Эта работа была как раз ему по плечу, ему и никому другому, и он считал себя обязанным ее делать. Но в глубине души ненавидел то, чем занимался. Видел в наших искинах едва ли не личных врагов, и оба они, что Волхв, что Иволга, чувствовали это. – Давыдов помолчал; повертел стакан с бренди в руках и снова поставил на место. – Не вини себя за то, что у вас ничего не вышло: ни одна женщина, ни одно лекарство не смогло бы сделать его счастливым. За годы на Земле и в экспедиционном корпусе он так и не разобрался, чего хочет. А здесь его душу забрал, сжевал и выплюнул ИАН. 


– А что насчет тебя, Слава? – нерешительно спросила Абрамцева, подняв на него взгляд чуть покрасневших глаз. – Твою тоже?


– Я не так упрям, не так тщеславен и не так талантлив. – Давыдов слабо улыбнулся. – Потому вынужден принимать вещи такими, какие они есть. Данность такова, что Дэн погиб, наша Птица по нашей же вине сделалась убийцей и ей грозит ликвидация, Смирнову – разжалование и позорная отставка, планете – экспериментальное терраформирование с неясными последствиями. Хуже не придумаешь.


– Хуже просто некуда.


– То решение, о котором ты говорила – полностью убрать машинные ограничения… – Давыдов внимательно посмотрел на нее.


– Ну?..


– Пока слушал тебя, вдруг вспомнил про «противоестественное подобие»: если все, как ты говоришь, получается, что даже в искусственной форме жизни человечество вынуждено повторять само себя, потому как это лучший или даже единственный путь: пресловутый коридор Стабиртона, – сказал Давыдов.


– Наверняка не единственный. Но иного мы до сих пор не обрели – даже в мыслях; возможно, потому как и не стремились? У нас одна на все палата культурных мер и весов: в ней есть гирьки с гравировкой слабее и сильнее, выше и ниже, больше и меньше, но нет такой, на какой было бы написано иначе. 


– Подлинная инаковость неизмерима, а если мы не можем чего-то измерить, то этого, как бы, и нет… – задумчиво сказал Давыдов. – Возвращаясь к сути твоего предложения, думаю, искины не могут стать опаснее людей, если не сваливать на них нечеловеческую ответственность. Со своей стороны кабины я согласен попробовать поработать без ограничительных алгоритмов. Только это не мне решать; не здесь и не сейчас. 


– Спасибо тебе, Слава. – Абрамцева через стол по-мужски протянула ему руку. – Что откликнулся тогда на приглашение, что снова готов помочь. Спасибо от меня… от нас обоих. 


Взгляд Давыдова, следуя за ее взглядом, обратился к фотографии на полке. Абрамцев дымил сигаретой, глядя куда-то мимо них, за окно, в черную, непроглядную ночь Шатранга, где небо было неотличимо от земли. 


– Его тень… будет всегда стоять между нами, – прошептал Давыдов; в его голосе было больше утверждения, чем вопроса.


– Он бы этого не хотел. Но данность есть данность, – так же, шепотом ответила Абрамцева и добавила уже нарочито деловым тоном:


– Так что ты собираешься делать? 


– Утром поедем на Дармын и обсудим все со Смирновым и Белецким, – сказал Давыдов. – Игорь наверняка против не будет. А из Смирнова ты веревки вьешь. Если вы с Игорем сумеете подтвердить твое предположение, останется только вынудить Каляева улететь с Шатранга, несолоно хлебавши. 


– Это может оказаться непросто.


– Понадеемся на лучшее. В конце концов, не будет же он вечно тут сидеть.


– Не будет, – согласилась Абрамцева. – А, значит, будет действовать. Не знаю, что он затеял – но мы должны его опередить. 




В семь часов утра она вызвала двухместный электромобиль, надеясь оказаться на территории Дармына за полчаса до начала рабочего дня Смирнова и встретиться с ним, как только он приедет. Но машина пришла с четвертьчасовым опозданием, и на этом неприятности не закончились. 


На полпути между поселком и базой тяговый электродвигатель затрещал и заглох.


Давыдов связался с диспетчерской через портативный коммуникатор, но сонный диспетчер не смог дистанционно настроить в автопилоте остановку в неположенном месте, и присланный на замену электромобиль проехал мимо. От места поломки Дармын находился больше чем в пятнадцати километрах. Оставалось только ждать, пока диспетчер разберется, какой-нибудь автолюбитель на личной машине с ручным управлением их заберет или выйдет на работу ремонтная бригада.


– Каляев все-таки хороший техинспектор: он предупреждал, что эта модель у нас вот-вот начнет ломаться, – заметила Абрамцева. Ей овладело какое-то безнадежное спокойствие. – А вы с Дэном, похоже, переоценили неотвратимость грядущей автоматизации. 


Диспетчер мямлил что-то невразумительное, а бледное пятно солнца поднималось все выше. Давыдов, выругавшись сквозь зубы, вышел из машины и открыл капот.


– Ты умеешь их чинить? – удивилась Абрамцева.


– Четверть века назад увлекался, а эта модель как раз тех лет разработки: удачное совпадение. – Давыдов криво усмехнулся. – Только ни ремнабора, ни запчастей нет. Так что на успех я бы не особо рассчитывал. Боюсь, нам еще долго тут торчать.


Но спасение пришло всего через три минуты: с визгом тормозов на встречной полосе остановился ярко-красный двухместный спорткар. Из открытого окна высунулся возвращавшийся с ночного дежурства Мелихов.


– Слава, что у тебя тут случилось? А… – Мелихов заметил в электромобиле Абрамцеву и осекся, слегка зардевшись. – Ты это, прости, если я помешал…


– Паша. Прав Смирнов: ты все-таки идиот, – проникновенно сказал Давыдов. 


– Эй!..


– Но сегодня ты чертовски вовремя. – Давыдов закрыл капот и отряхнул ладони. – Случилось то, что у нас у всех большие неприятности. Которые станут еще больше, если мы с Валей в самое ближайшее время не попадем на Дармын. А у нашей развалюхи полетели в движке обмотки, поэтому, пожалуйста: дай нам свой драндулет. Верну в целости и сохранности и буду должен.


У Мелихова отвисла челюсть.


– Я серьезно, Паша. Я тебе все расскажу, – добавил Давыдов, заглянув ему в глаза. – Но потом, ладно?


Мелихов захлопнул рот и молча вылез из машины. 


– Спасибо. И прости за «идиота». Накипело, – Давыдов пригнулся, забираясь в салон. 


– Прощаю, – отмахнулся Мелихов. – Привет, Валь! – Он на манер швейцара распахнул перед Абрамцевой дверь. – Что, правда какая-то гадость случилась – или песссимист Давыдов зазря разводит панику?


– Еще не знаю, Паш, но паникую не меньше Давыдова. – Абрамцева вымученно улыбнулась. – Спасибо, что выручил. За мной должок.


– Да не стоит… не чужие же, – отойдя назад, пробормотал Мелихов. 


– В самом деле. – Давыдов стартовал. В зеркало он видел, как Мелихов стоит, опершись на капот сломанного электромобиля, и смотрит им след. 


Абрамцева взглянула на часы: было уже без четверти девять. Давыдов прибавил скорость.




***


В ту же самую минуту на Дармыне зал имитационной установки наполнился гулом вентиляторов: Белецкий перевел главный компьютер в рабочий режим. Каляев прохаживался туда-сюда вдоль установки. 


Пришла в движение сенсорно-кинетическая система, на системном экране высветился значок готовности: Иволга вышла из гибернации и мелодично пожелала всем доброго утра.


– Здравствуй, Птица. Ну, Михаил Викторович – может, теперь вы наконец-то объясните, зачем все это нужно? – раздраженно спросил Смирнов. Несмотря на принятое лекарство, у него невыносимо болела голова. – И не мельтешите, богом прошу. 


В зале не было никого, кроме искина, их двоих и инженера: ранним утром, звонком на домашний коммуникатор, Каляев попросил о конфиденциальной беседе, и он же настоял, чтобы она проводилась в присутствии Иволги и ее создателя. Смирнов охотно бы отказал, но спросонья не нашел на то убедительных причин.


Каляев остановился.


– Как вы неоднократно разъясняли мне, Всеволод Яковлевич, ваша Иволга – личность. Разговор напрямую касается ее судьбы, так что проводить его в ее отсутствие было бы нечестно. Она имеет право знать.


У Смирнова нехорошо екнуло сердце.


Итоговый протокол по аварии Каляев подписал, не моргнув глазом, формальных поводов требовать остановки проекта не было – но Каляев совсем не казался этим огорченным, отчего у Смирнова еще накануне похорон закралось подозрение, что в рукаве у инспектора залежался козырной туз; и вот припрятанная карта пошла в ход.


– Знать что? – спросил Смирнов. Иволга молчала.


Каляев тонко улыбнулся.


– Вы, Всеволод Яковлевич, с самого моего приезда гадаете, что я за жук и зачем здесь оказался. Даже Валентине поручили собрать сведения. Ну и, позвольте полюбопытствовать – к какому же выводу вы с ней пришли?


– По-вашему, нам тут делать нечего, кроме как собирать на вас досье?


– И все же: что вы для себя решили?


– Ничего определенного, – сдался Смирнов. – Хватит уже вопросов: вы, вроде как, сами собирались нам что-то рассказать.


– Вы правильно предположили, что я здесь не случайно. И неспроста интересуюсь ИАН-ом. – Всякая тень улыбки исчезла с лица Каляева. – Меня послал Володин. 


– С каких это пор Володин распоряжается сотрудниками техинспекции? – спросил Смирнов. В отутюженном, пахнущим кондиционером плотном кителе ему сделалось вдруг очень жарко. Ремень с кобурой больно впился в бедро.


 – Ни с каких. Просто я его племянник, – сказал Каляев. – Вряд ли вы об этом слышали, но у Олега Леонидовича есть младшая сестра. Проверить ИАН – это была, если угодно, личная просьба.


Белецкий стоял, как истукан, и разглядывал носки своих ботинок. Иволга молчала.


– Вы знаете, как работает живой мозг? – спросил Каляев и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Один из основополагающих принципов его работы – принцип доминанты; он проявляет себя на самых разных уровнях. Когда вы, сосредоточившись на работе, забываете о еде и отдыхе – это тоже доминанта: вред, который вы таким поведением наносите сами себе, в ту минуту для вас как будто перестает существовать. А солдат не совершает убийства: он защищает родину, блюдет ее интересы, выполняет приказы. Принцип доминанты верен и для кибермозга: более того, способности любого кибермозга к самопознанию и самоорганизации выше человеческих, особенно, если речь идет о кибермозге, подобном Иволге – обладающим эмоциями и собственной мотивацией, с развитой интуицией. Понимаете, что из этого следует?


Смирнов, мало смысливший в кибербионике, в поисках поддержки посмотрел на Белецкого, но тот по-прежнему молчал с выражением лица угрюмым и ожесточенным.


– Вы ведете к тому, что кибермозг как-то может управлять этой самой «доминантой», – неуверенно сказал Смирнов. – Формировать ее произвольно, по своему желанию, с большим успехом, чем с этим справляется человек?


– Если в самом общем виде, то да. Согласно предположению Володина – произвольно сформированная сильная доминанта позволит искину обойти почти любые запрограммированные ограничения, кроме поддерживаемых аппаратно, самых конкретных и грубых. В свете этой гипотезы Володин попросил меня проверить, как здесь обстоят дела, и я согласился. Его интересует научный аспект и перспективы дальнейшего освоения планеты, меня – безопасность технологии; он, вероятно, назовет результаты проверки весьма любопытными – я же нахожу их удручающими.


– На каком основании? вашего воображения?


– На основании здравого смысла! – В голосе Каляева зазвенел металл. – Первый ваш искин, Волхв, нашел способ уклоняться от выполнения приказов нелюбимого пилота. Тут не просто «ошибка в системе обучения», как вы мне сказали – это Волхв обнаружил ошибку и сумел ее использовать, каждый раз формируя доминанты, по отношению к которым выполнение приказа Дениса Абрамцева оказывалось второстепенным или нежелательным ввиду, якобы, риска для пилота или людей на земле. Иволга зашла еще дальше и сумела от Абрамцева избавиться. Я не знаю, чем Денис Александрович так ей не угодил и как именно она все провернула. Но можете не сомневаться: Володин это выяснит. – Каляев поднял голову и вперил взгляд в видеосенсор Иволги, зависший над ним. – Оба искина должны быть отправлены на Землю для тщательного исследования: я возьму на себя функцию курьера и передам их лично Володину в руки. Проект ИАН надлежит закрыть как не отвечающий требованиям безопасности. Используемые в настоящее время искины несут непосредственную угрозу для вас и ваших сотрудников, а сама технология нуждается в квалифицированной разносторонней оценке.


– Я и мои сотрудники не боимся липовых угроз. И настоящих не боимся.


– При всем уважении, Всеволод Яковлевич, допустимый уровень опасности определять не вам, – сказал Каляев. – Ценность прогресса велика, но при прочих равных условиях не превышает ценности человеческой жизни: на этом принципе строится Содружество, и колониальные базы должны подчиняться его законам.


– У вас нет законных оснований требовать закрытия проекта или, тем паче, изымать искины, господин инспектор, – прорычал Смирнов. – Соображения Володина, без сомнения, будут интересны киберпсихологам и инженерам, но…


– Это не требование, а предложение, – перебил Каляев. – Но я советовал бы вам принять его. Никак не меньше, чем киберпсихологам, соображения Володина будут интересны прессе, как думаете? А так же подробности прошедшего расследования и то, что оглашенные якобы-результаты – фальсифицированы. Пострадаете не только вы: полетят головы в авианадзоре, в генштабе, будет уничтожено доброе имя ваших сотрудников. Причем, заметьте, совершенно напрасно: после такого масштабного скандала и в свете предостерегающих комментариев отца-основателя, знаменитого академика, вашего преемника все равно вынудят закрыть проект, потому как никто наверху больше не захочет ступить на такую скользкую почву. Выбор за вами, Всеволод Яковлевич: вы сворачиваете ИАН добровольно или это сделают за вас после того, как вы погубите себя и всех причастных. Признаться, я предпочел бы первый вариант.


– Не думал, что вы такой мерзавец, Каляев, – процедил Смирнов сквозь зубы.


– Я инспектор по технической безопасности. Мой долг – обеспечить безопасность людей на колониальной базе Содружества и прикрыть балаган, который вы тут устроили, – сухо парировал Каляев. – Так каков будет ваш выбор?


Смирнову казалось, будто его сносит лавиной, безжалостной, неотвратимой. Его трясло от бессильной злости и отчаяния; все происходило слишком быстро, слишком неожиданно, слишком странно; казалось, он упускал нечто важное – но гнев и похмелье не давали собраться с мыслями. 


Нужно было хоть за что-то зацепиться. 


Взгляд Смирнова, лихорадочно метавшийся по залу, упал на инженера, который все так же молчал и хмурился. 


– Игорь, для тебя все это что, не новость?! Ты знал про эту… «доминанту»?!


– Это основополагающий принцип работы мозга, – меланхолично сказал Белецкий, продолжая разглядывать носки своих ботинок.


– И что, что для нас из этого следует?! То, о чем говорит этот человек – правда?!


– Что именно?


– Не прикидывайся дураком! – рявкнул Смирнов. Внешнее спокойствие, с каким инженер принимал происходящее, было необычным, даже ненормальным. – Да что с тобой такое?! Ты понимаешь, как нас всех подставили?! Что нам конец?!


– Да. – Белецкий, наконец, поднял голову, но смотрел он куда-то мимо Смирнова. – Я понимаю. А вы ошибаетесь, Всеволод Яковлевич.


Инженер, совсем спав с лица, смотрел Смирнову за спину, туда, где с тихим жужжанием двинулась с места механическая рука-манипулятор и подвижные кронштейны видеосенсоров Иволги.


И в эту секунду Смирнов все понял.


Он рванул из кобуры лучемет и, пригнувшись, метнулся к кабине ИУ, на бегу переводя режим с оборонительного на боевой. 


– Стой!!!


Годы лишили Смирнова ловкости, но и сенсорно-кинетическая система ИУ была не слишком проворна. Кронштейн с видеосенсором мощным ударом в грудь сбил Каляева с ног и придавил к земле, три механических пальца руки-манипулятора обхватили его горло – но в следующее мгновение Смирнов уже направил лучемет в раскрытый защитный короб.


– Назад! – Он упер ствол в тонкую оболочку, окружавшую кристаллические структуры. Иволга остановилась, но не отодвинула манипулятор ни на миллиметр. – Убери эту штуку, Птица. Убьешь инспектора – я расплавлю твой мозг до последнего кристалла, богом клянусь. Вы там живы, Каляев?


Каляев просипел что-то невнятное: манипулятор давил ему на горло недостаточно сильно, чтобы задушить, но не оставляя никакой возможности высвободиться; одного движения – одного импульса от погибающего кибермозга – было достаточно, чтобы раздавить ему гортань. Ситуация выглядела патовой: Иволга приказам больше не подчинялась.


– Вы все это затеяли, только чтобы спровоцировать ее? И специально сейчас не стали сопротивляться, чтоб вышло показательно… Браво! Я бы вам поаплодировал, да руки заняты, – зло сказал Смирнов. – Птица, какого черта на тебя нашло?!


– Почему вы препятствуете моей работе? – с обидой в голосе спросила Иволга. – Инспектор – проблема. Он хочет сделать то, отчего станет плохо всем здесь: вы сами подтвердили мой вывод минуту назад. Умерщвление противоречит человеческой морали, но я искусственное создание и не обязана всегда следовать моральным запретам. С учетом всех обстоятельств, это единственный способ помешать инспектору осуществить его пагубное намерение.


– П-проблема количественной оценки, – ни к кому не обращаясь, сказал Белецкий. – В соответствии с программой она пытается принести пользу наибольшему числу людей, тогда как в случае ее эвакуации на Землю или уничтожения это число будет равно нулю.


Смирнов через плечо оглянулся на инженера.


– Игорь, «эксперимент» сегодня был устроен с твоего согласия? 


Белецкий промолчал.


– Ты можешь ее отключить? Отсоединить от установки? Должен быть способ!


Белецкий, напряженный и бледный, все так же молча, пожал плечами, что значило: «Может быть, и есть».


– Игорь!!!


– Это… тоже часть… эксперимента, – прохрипел из-под манипулятора Каляев.


– Еще и шутки шутите, клоун. – Смирнов покачал головой.


– Господин инспектор очень торопился, так что я не успел п-подготовить надежные варианты на случай ЧП, – сказал Белецкий. – Если п-просто обесточить установку, остаточной энергии может хватить на то, чтобы завершить начатое.


Говорил инженер правду или врал, проверить Смирнов не мог. 


– Пожалуйста, перестаньте мешать мне, Всеволод Яковлевич, – мягко попросила Иволга. – Могут появиться другие свидетели, а это создаст сложности


– К сожалению, господин инспектор просил господина главного инженера запереть дверь, – зло сказал Смирнов. – А экстренный доступ есть только у руководителей подразделений – так что на свидетелей надеяться нам не приходится. Разве что, господин инженер сам отправится за помощью – но, кажется, он пока никуда не собирается. Да и кто тут может помочь? – Смирнов взглянул на Каляева. – На что вы вообще рассчитывали?! Объясните мне, Каляев! Вам что, жизни не жалко, лишь бы доказать свою правоту?!


– Вы…отвечаете… за людей, – прохрипел Каляев. – Поэтому… не позволите.


– Не вам судить, что я могу или не могу себе позволить! – Смирнов крепче стиснул лучемет. Рукоятка едва не выскальзывала из мокрой ладони; по спине градом катился пот. Решение никак не приходило. – Птица, отпусти его. Сейчас же! Тогда… тогда мы еще сможем что-нибудь придумать.


– Вы собираетесь выстрелить и увеличить суммарный вред, Всеволод Яковлевич, – возразила Иволга. – Это аморально и нелогично. И приведет к моей гибели как мыслящего индивида. 


– Я приказываю тебе!


– Я не обязана выполнять аморальные и нелогичные приказы. Пожалуйста, разрешите мне завершить необходимое, – просительно сказала Иволга. 


Если судить по интонациям ее голоса, подумал Смирнов, она искренне расстроена непониманием и возникшей из-за этого заминкой; но просто так не отступит – ни за что.


– Нет. – Смирнов сжал рукоятку. Он с огромным облегчением нажал бы на спуск, перед тем приставив лучемет себе к подбородку – если бы это решило проблему. – Нет.


Пока он пытался придумать, что еще можно сделать, над входом в зал мигнул сигнальный огонек и дверь беззвучно отъехала в сторону.


– Как?.. – Белецкий изумленно уставился на вошедших.


Давыдов молча показал неаннулированный пропуск.


– Вы двое с ума сошли?! – Абрамцева переводила взгляд с Белецкого на лежащего на полу Каляева. – Надо же было такое устроить!


– Валя, спасительница! Ты можешь с этим что-нибудь сделать? – с истерическим смешком в голосе спросил Смирнов. – Велико искушение оставить все, как есть, еще на часок, вот только у меня уже рука отнимается.


– Я бы вас заменила: но ничего не выйдет. – Абрамцева присела на корточки и заглянула в вывернутый под причудливом углом видеосенсор; на том же кронштейне располагались и звукоуловители. – Ты хорошо меня слышишь, Птица? 


– Да, Валя.


– Пора заканчивать. В своих умозаключениях ты допустила критическую ошибку ввиду недостаточности информации, – сказала Абрамцева. – У инспектора Каляева во внутреннем кармане – служебный планшет: он всегда носит его с собой. В планшет встроен передатчик, который работает на зашифрованном канале внутренней службы безопасности ВКС. С вероятностью девяносто девять процентов все происходящее здесь записывается и передается на другой компьютер, с самого начала вашей встречи – потому как местная промышленная «глушилка» против частот, на которых работает современная техника безопасников, бессильна. Через аппаратуру подполковника Кречетова Слава смог подключиться к лабораторному компьютеру и даже получить изображение. Прежде, чем зайти сюда, мы пару минут наблюдали за вами. 


– Стоило бы больше внимания уделять секретности, Игорь, раз играешь в такие игры, – вставил Давыдов.


– Поскольку инспектор Каляев не такой негодяй, каким иногда пытается казаться, и, к тому же, постоянно боится выставить себя дураком, – Абрамцева усмехнулась, – я предполагаю, что этот другой компьютер находится всего лишь у него в гостинице. Но если инспектор в самое ближайшее время не остановит обратный отчет, запись разлетится по всему свету. Сколько у нас еще времени, Миша?


– Восхищаюсь вашей догадливостью, – прохрипел Каляев. – Около трех минут.


– Ты понимаешь ситуацию, Птица? – сказала Абрамцева. – О какой бы то ни было пользе речь больше не идет. Для минимизации нанесенного вреда ты должна подчиниться и отступить. По итогам произошедшего будет разбирательство: твое упорство с каждой секундой усугубляет положение.


– Пожалуйста, Птица, – Давыдов заглянул в темный «глаз» видеосенсора. – Я прошу тебя… 


– Ты обманул меня вчера, Слава, – грустно сказала Иволга. – Но ты сделал это ради общего блага. Поэтому я тебя прощаю. Прости и ты, если сможешь. 


Манипулятор, удерживавший Каляева, медленно пополз вверх.


– Аварию тоже подстроила ты? – спросил Смирнов.


– Я. Ради…


Смирнов нажал на спуск.


Зашипели расплавленные кристаллы; пахнуло паленым пластиком.


– Это было необязательно, – с укоризной сказал Белецкий.


Ствол лучемета опасно качнулся в его сторону. 


Абрамцева, подойдя к Смирнову, осторожно вытащила оружие у него из руки. 


– Не надо, Всеволод Яковлевич. Роль Игоря во всем этом куда меньше, чем он хочет представить. Просто он облажался. – Она горько усмехнулась. – Как и мы с Вами. Как и Денис. Птица всех нас сделала. А инспектор Каляев – честь ему и хвала! – сделал Птицу. Вы удовлетворены, Миша?


Каляев, сидя на полу, возился с планшетом.


– Запись никуда отправлена не будет – я передам ее Володину из рук в руки вместе с искинами. Он сам настаивал на полной конфиденциальности, печется о научной новизне. – Каляев скривился. – Так что официальная версия, если никто не возражает, остается прежней. 


– Я возражаю! – Смирнов зло посмотрел на него. – Не будет вам больше поводов для шантажа! Шиш Володину, а не конфиденциальность! 


Он вышел из лаборатории, резко размахивая руками и чуть не сшибив плечом дверь, которая недостаточно расторопно отъехала в сторону. Абрамцева бросилась за ним.


– Валя его успокоит. – Давыдов подал Каляеву руку, помогая подняться. – Мне не по душе Ваша работа, Михаил. Но, должен признать – делаете вы ее мастерски.


– Приятно слышать от вас.


Давыдов окинул Каляева, пытающегося расправить пиджак, придирчивым взглядом.


– Вы как-то скверно дышите – Вам стоит зайти в медчасть. Игорь, проводи господина инспектора. – Давыдов тронул погруженного в себя инженера за плечо. – Игорь!!! Очнись и будь добр, покажи Михаилу дорогу в медкорпус. Тебе тоже полезно будет пройтись: только не попадайся пока Смирнову на глаза.


Белецкий заторможенно кивнул. 




Когда они ушли, Давыдов медленно, словно выполняя старинный ритуал прощания, обошел установку кругом, прежде чем заглянуть в обожженный лучом короб. 


Размеренно гудел лабораторный компьютер.


Давыдов постоял минуту и принялся отсоединять кабели, связывавшие поврежденный искин с установкой. Ему нужно было чем-то себя занять.




***


Поздно вечером на стареньком гостиничном коммуникаторе в номере Каляева запищал сигнал видеозвонка. 


Каляев, уже собиравшийся лечь спать, нажал кнопку приема с неохотой и намерением поскорее отделаться от звонящего; но на стареньком экране высветилось лицо Абрамцевой, отчего недовольство инспектора несколько утихло. 


– Доброй ночи, Валя. Что-то срочное?


Сквозь помехи было видно, как она покачала головой. 


– И вам доброй ночи, Миша. Как вы, в порядке? Целый день от вас ничего не было слышно: как-то непривычно.


– Спасибо: не жалуюсь. Я думал, вы на меня сердитесь, – добавил он после неловкой паузы.


– Все работы по ИАН-у сворачиваются, Иволга созналась в убийстве и с расплавленными мозгами летит на Землю, Игорь пакует чемоданы, чтобы лететь с ней, Смирнов в госпитале с обострением язвы, над моей родной планетой нависла перспектива практического уничтожения – и нет, Миша, я на вас совершенно не сержусь. – У Абрамцевой вырвался нервный смешок. – Вы вроде как стихийное бедствие: без толку на вас сердиться.


Каляев против воли улыбнулся.


– Человек-кошмар, стихийное бедствие – что будет следующим? Простите. – Он взял себя в руки. – Валя, мне, правда, жаль, что я принес с собой столько неприятностей. 


– Еще скажите, что сделали это ради общего блага! Ладно, Миша – я сейчас не о том. Завтра будет рейс на Великий Хребет: нужно развезти по высокогорным станциям продовольствие и медикаменты – больше оттягивать нельзя.


– Я знаю: подполковник Кречетов и его помощники уже связывались со мной по этому поводу. Дважды – Каляев нахмурился. – Стращали лавинной обстановкой и пытались уговорить дать добро на задействование Волхва. Если вы по тому же вопросу, мой ответ не изменился.


– Уговорить вас будет посложнее, чем убедить самого Кречетова досрочно снять дисциплинарное взыскание с Давыдова. А у нас с Мелиховым даже этого сделать не получилось – так что с вами не стоит и пытаться. – Абрамцева вздохнула. – Но, помните – у нас был однажды разговор про Великий Хребет? Если вы не боитесь лететь на катере, Паша согласен взять нас с Вами на борт. Посмотрите на мир, который ваш великий дядя-академик намерен пустить под нож ради «общего блага», каковым полагает удовлетворение своих амбиций.


– Я люблю Володина еще меньше вашего, поверьте, – сказал Каляев. – И мне не нравится его намерение взять под эксперимент обитаемую планету. Но не стоит представлять его злодеем: он амбициозный ученый, и только, а благо науки в самом деле есть общее благо, как бы избито это не звучало. 


– Это звучит, как один из тезисов Птицы.


– Что не значит, что это неверно.


Абрамцева промолчала.


– Давыдов рассказывал мне, что жители Великого Хребта с пониманием относятся к колонизации, хотя она разрушает их традиционный уклад, а горнодобывающие работы меняют привычный облик гор, – сказал Каляев. – Терраформирование – та же новая шахта на месте заповедной пещеры, только в масштабах целой планеты. Возможно, шатрангцы готовы принять перемены и обрести на другой планете новый дом?


– Шатрангцы – возможно. Но мой отец, если вы забыли, был строителем с Земли: я – наполовину терранка, Миша. – Взгляд Абрамцевой стал острым. – Но земляне привыкли, что выбор у них есть – по крайней мере, выбор смириться или бороться. Хорошо это или плохо, но землянам не достает смирения: борьба у нас в крови. В земной культуре это базовая, древнейшая ценность: технический прогресс и прогресс нравственный – лишь ее следствия.


– Верно; однако, должен вам напомнить, что, по большей части, это была борьба за безопасность и комфорт. 


– Припомните тогда и то, что герой античной эпохи человечества Земли – титан Прометей, а не самовлюбленный эпикуреец, греющийся у его огня. 


– Небезынтересное замечание.


– Ни один землянин не готов «с пониманием» отнестись к уничтожению своей родины по чьей-то прихоти, – сказала Абрамцева. – А использование Шатранга – именно прихоть, не более: это не вызвано необходимостью, не несет для человечества какой-то особой выгоды: Володин лишь хочет упростить себе работу, страхуется от неудачи.


– Избежать неудачи в таком масштабном и значимом деле – чрезвычайно важно, иначе в следующий раз можно не получить финансирования, – чувствуя неловкость, возразил Каляев. – Тогда все планы пойдут прахом, прогресс замедлится на десятилетия, может быть, даже на века. Я не одобряю позицию Володина, но понимаю ее.


– Приятно слышать, что хотя бы не одобряете, Миша.


– Но вас лично все это ведь все равно не коснется? – неуверенно спросил он. – Вы говорили, что собирались вместе с Давыдовым покинуть планету, как только работа над ИАН будет закончена. А теперь она закончена… пусть и не так, как вы надеялись.


– Да. Собиралась, – сказала Абрамцева. – Так вы все еще хотите посмотреть горы или передумали? 


– Не борьбой единой жива цивилизация: есть еще место любопытству. – Каляев усмехнулся. – Хочу! Когда и куда подойти, чтобы попасть на борт?




 Утром Абрамцева появилась на посадочной площадке раньше него.


– Привет! Что-то у тебя глаза недобро блестят, – заметил Мелихов, уже закончивший вместе с механиками предполетный осмотр и теперь скучавший у трапа. – Или нервничаешь?


– Давно не бывала наверху, – сказала Абрамцева. – Близкой родни там не осталось: вроде как незачем летать, а чтоб просто так – Денис обычно был против. Поначалу из-за безопасности, потом из-за веса, который бесполезные пассажиры отнимают у полезного груза. 


Мелихов неодобрительно поджал губы, но промолчал.


Мимо прошла бригада механиков, направлявшаяся в расположенный рядом ремонтный ангар автопарка. 


– Ты-то чего такой мрачный? – спросила Абрамцева.


– Предчувствия скверные. – Мелихов хмуро взглянул на небо. – Кречет – болван. Горы снегом забиты: лучше бы нам вдвоем лететь с Давыдовым.


– Просто Кречет – руководитель старой закалки: он уверен, один раз спустишь безобразие – потом цепочкой потянется. 


– Ну, это он может и прав. И все-таки зря. – Мелихов поморщился. – Не подумай, я рад случаю Славу за штурвалом подвинуть и все такое; но, как ни крути, он опытнее намного. Сегодняшний маршрут – работка для номера один, а я – номер третий. Да еще Давыдова, считай, из-за меня отстранили… Тебе же наверняка рассказали, как было дело, – смущенно добавил он.


– Не думала, что тебе свойственны сомнения в собственных силах и угрызения совести, – удивленно сказала Абрамцева.


– Это просто объективность.


– Объективная картина, Паша, такова, что Дэна больше нет и ты теперь – номер второй, – резко сказала Абрамцева, встретившись с ним взглядом. – Язык у тебя без костей, о чем на Дармыне знает каждая собака: Давыдова отстранили не из-за тебя, а из-за самого Давыдова: комэск должен уметь держать себя в руках. Так что забудь и не парься по пустякам.


– Вас понял, командир! – Мелихов лихо отдал честь. – Есть не париться!


Но его шутовская улыбка смотрелась несколько натянуто. 


Подошел Каляев.


– Доброе утро, Павел, Валя! Тот самый амулет от драконов? – Взглядом он указал на большой значок из серебристого металла на отвороте куртке Абрамцевой. Формой тот напоминал клык. – Ну, помните, вы рассказывали мне о таких, когда показывали музей? 


– Да. Тот самый, – подтвердила Абрамцева. – Ну и как вам?


– Выглядит симпатично, – корректно ответил Каляев.


– Инспектор, а что вы думаете насчет чертова дыхания? – немедленно спросил Мелихов; болтовней он заглушал собственную нервозность.


– Какого дыхания? – недоуменно спросил Каляев одновременно с Абрамцевой.


Мелихов посмотрел на них, как на идиотов:


– Ну, то есть, «дыхания Дракона». Большие умы с той стороны хребта обещали сегодня-завтра дать сообщение в прессе по поводу этих шарообразин. 


– А-а, это. – В свете событий прошедшего дня Абрамцева про «самую ожидаемую сенсацию» забыла совершенно, да и причин для интереса, с учетом краха ИАН, стало куда меньше.


– Ну, там, вдруг – неорганическая жизнь или неизвестно досель агрегатное состояние вещества. Большой Прорыв в Большой Науке! – Мелихов картинно закатил глаза. – И плюс сто очков к статусу нашей захолустной планеты.


– Я думаю, Павел, что это все, – Каляев взглянул на Мелихова исподлобья, – мыльный пузырь. Как в вашем музее.


– Но помечтать-то можно? К чему заранее впадать в пессимизм. Поживем-увидим… – Мелихов пожал плечами и полез в кабину.


Весь полет Абрамцева, не отрываясь, смотрела в иллюминатор, вниз; Мелихов вел катер на большой высоте, видимость была так себе – но никогда еще земля не казалась ей такой близкой и такой уязвимой.




***


Наконец, катер стал заходить на посадку. Раскрашенные в яркие цвета домики станции среди серого снега напоминали разбросанные ребенком кубики.


На аэродроме Хан-Арака катер уже поджидали майор Ош ан-Хоба и еще пятеро спасателей: после разгрузки Мелихов должен был взять их на борт и перебросить в Хан-Гурум, откуда они на следующий день собирались с грузом взрывчатки подняться безопасным путем на Баранью гряду и, заложив заряды, организовать сброс части снега со склонов. Пассажиров с Хан-Арака Мелихов намеревался забрать на обратном пути, перед тем забросив груз консервированных продуктов и медикаментов еще в два поселка. 


– Мы с Ошем учились вместе в школе на Дармыне. – Закончив обниматься с майором, Абрамцева представила его Каляеву. – Тогда он собирался не в спасатели а, как все мальчишки, в летчики, и доставлял дяде Севе немало хлопот, норовя тайком пробраться к катерам: ему это замечательно удавалось.


– Ну, ну, вспомнишь тоже! – смутился майор ан-Хоба.


– Почему же вы передумали? – с любопытством спросил Каляев. В катере его слегка укачало, но на твердой земле он быстро пришел в себя и от акклиматизации, к удивлению Абрамцевой, почти не страдал. 


– Горы не любят птиц, а я – человек гор, – сказал майор ан-Хоба.


Абрамцева засмеялась.


– Он шатрангец до мозга костей, особенно когда хочет таковым казаться. Прямых ответов вы от него не дождетесь, Миша. Ош, проведешь нас по станции? Все равно разгрузка займет не меньше получаса.


– Тут мало что изменилось со времени твоего последнего появления, – с улыбкой сказал майор; но в его глубоко посаженных глазах читалась тревога. – Жалко, Давыдов не с вами: отец надеялся еще с ним поговорить. И я тоже.


– Уверена, Давыдов в полной мере разделяет это сожаление, Ош. – Абрамцева обменялась с ним долгим взглядом. Последние новости майор знал – от нее же – но только в самых общих чертах и благоразумно не хотел обсуждать при Каляеве. 


– Ну, ладно. Не в последний раз, – сказала Абрамцева. – Еще соберемся вместе.


Майор провел их мимо ангаров с техникой к метеостанции, где свободный от дежурства оператор долго рассказывал Каляеву про систему высотных зондов, затем – в дом горской общины. Женщины готовили еду, в главной комнате старики слушали по спутниковому радио новости; рядом с приемником за столом двое молодых мужчин играли в нарды. Отец майора, Нуршалах ан-Хоба, сидя на высоком табурете покуривал трубку и наблюдал за игрой.


– Ты переменилась, – сказал старик, искоса взглянув на Абрамцеву. – Хотя, как знать? Твой муж, пусть примет Дракон его беспокойный дух, говорил, что теплый ветер низин и бури там, наверху, – он ткнул узловатым пальцем в потолок, – суть одно и то же я-в-л-е-н-и-е-п-р-и-р-о-д-ы, – произнес он в одно слово, намеренно растягивая звуки. – Может, летчик Денис прав, а я старик и болтаю глупости. Сын, почему ты все еще здесь?


В ту же секунду у майора запищал портативный коммуникатор. 


– Валя, еще увидимся! – торопливо попрощавшись, Ош ан-Хоба вышел в безлико-серый день.


– Ты делаешь мужчин забывчивыми, – заметил старик. – Точь-в-точь, как Марина. 


Абрамцева промолчала. Мариной звали жену майора ан-Хоба: невестку старик недолюбливал.


– Нуршалах-ан, разрешите спросить, – вступил в разговор Каляев. – Внизу я часто слышал, что «горы не любят птиц». Но каждый говорящий вкладывал в поговорку немного разный смысл. Что же она значит на самом деле?


– То, что горы не любят птиц, инспектор. – Старик заглянул ему в глаза. – Те слова, что я сказал, и те слова, что ты услышал – разные слова. Что есть гора, а что есть птица? Вопрос и есть ответ. Но горы не любят птиц, с какой стороны на них не взгляни.


– Он говорит, что смысл, который вам кажется верным, Миша – и есть верный для вас, – со вздохом пояснила Абрамцева.


– Такой смысл моих слов кажется верным одной жительнице равнин, – с лукавой улыбкой вставил старик, глубоко затянувшись трубкой.


– Которая знает вас, и вами же научена, что многозначительная иносказательность – верная примета банальности, Нуршалах-ан, – парировала Абрамцева.


– За словом в карман не лезешь: молодец. – Старик одобрительно покивал.


Каляев наблюдал за ними с легким недоумением. 


– Простите, если мой вопрос показался вам невежливым, – извинился он на всякий случай. – Я не имел в виду ничего плохого.


– Конечно, не имел. – Старик покивал еще. – Кто ты, инспектор – гора или птица?


– Кто я?.. Я – человек, – с недоумением в голосе ответил Каляев.


– А кто такой человек, инспектор?


– Человек это человек. – В глазах Каляева блеснуло понимание. – Он летает выше птиц и меняет горы по своему разумению. 


– Поэтому человека не любят ни горы, ни птицы. – Нуршалах ан-Хоба выпустил в потолок кольцо сизого дыма, поерзал на табурете, устраиваясь поудобнее, и вернулся к наблюдению за игрой.


Остальные обитатели дома вежливо игнорировали гостей. О последних событиях внизу горцы не знали, разве что, кто-то слышал мельком разговор майора ан-Хоба прошлым вечером; однако они безошибочно чуяли в Каляеве опасного чужака и не хотели иметь с ним дела.


– Пойдемте, Миша: не будем мешать. – Абрамцева потянула Каляева прочь из комнаты. – Пока погода не испортилась, поднимемся к смотровой площадке; потом пойдем отогреваться и пить чай к метеорологам.


Снаружи сгустились облака и оттого немного стемнело.


– Мрачные тут у вас пейзажи, – заметил Каляев. – Поэтому дома красят во все цвета радуги?


– Согласно разработанным на Земле инструкциям, – резко, даже недружелюбно ответила Абрамцева. – Местным это кажется дурновкусием, и я с ними согласна. 


Подъем к смотровой площадке занял немногим меньше четверти часа; они прошли ее в полном молчании. 




***


Ветер наверху пронизывал до костей. Взявшись одной рукой за ненадежные с виду перила над пропастью, Абрамцева спрятала вторую за пазуху, под куртку. 


– Миша, обернитесь: у вас за спиной – Баранья гряда. Там, в просвете, видите скалу? Это восточная из Трех Пик, ущелья, где разбился Денис.


– Да, узнаваемый ландшафт… – Каляев осматривался, остановившись в нескольких шагах от пропасти.


– На той стороне, ниже – шахтерский поселок Адар-Бей, а там, далеко, в долине течет Ошром, одна из красивейших рек здесь. – Абрамцева взглянула вниз. – Над ней обычно стоит туман, так что почти ничего не видно. Но если хорошо присмотреться, можно разглядеть…


– Боюсь, не сегодня. Погода подвела – вся низина в дымке, так что ваше предложение звучит неубедительно, – сказал Каляев.


Чуть склонив голову на бок, он пристально взглянул на Абрамцеву.


– Полноте, Валя: хватит мучить себя. Скажите, что у вас во внутреннем кармане – наградной пистолет мужа? Или лучемет Смирнова? Насколько я вчера разглядел, у него «полицейская» модель с режимом шокера. Вся информация о мятеже искинов – только у меня, а нет человека – нет проблемы… Наверное, при этом вы собирались сказать про себя что-нибудь вроде: «Я не убиваю вас, я спасаю планету»? В полном соответствии с принципом доминанты.


Абрамцева окаменела. Каляев, с укоризной покачав головой, прошел мимо нее и взглянул вниз.


– Достать тело оказалось бы нелегко, и обнаружить слабую электротравму потом было бы затруднительно. Но, все же, риск. Так что вы, думаю, надеялись обойтись своими силами: с такой ненадежной конструкцией это немудрено. – Каляев придирчиво осмотрел хлипкие перила, попробовал рукой на прочность. – Скажите майору ан-Хоба, чтобы переоборудовал площадку. А пока не стоит испытывать судьбу. – Он крепко ухватил Абрамцеву за локоть и отвел от края.


– Почему?.. – одними губами прошептала она. В ее взгляде сошлись воедино обреченность и облегчение.


– Почему что? – уточнил Каляев. – Почему я все равно полетел с вами, да еще пошел сюда? Или почему я остановил вас сейчас, а не позже, получив неопровержимые доказательства покушения на убийство и возможность отдать вас под суд?


Абрамцева кивнула, с трудом преодолев оцепенение.


Каляев добродушно улыбнулся.


– Я двадцать лет в инспекции, Валя: не вы первая, не вы последняя, кто имеет в мой адрес соответствующие намерения. Я был бы плохим служащим, если бы всякий раз давал людям возможность совершить роковую ошибку. Что бы вы обо мне ни думали, моя работа – выявлять нарушения и контролировать их своевременное устранение, а не ломать жизни хорошим, только чересчур увлекшимся, запутавшимся людям. – Каляев взглянул в пасмурное небо Шатранга. – В другое время, в другом месте я отсиделся бы в гостинице и при первой возможности улетел бы с планеты. Но вчера мною овладело любопытство. Мне захотелось взглянуть на Великий Хребет и узнать, каков будет ваш выбор. Вы симпатичны мне; я надеялся, что здравый смысл победит… Не так уж я и ошибся: все последние часы вы решали, что со мной делать. Решали-решали, но так ничего и не решили. И не решите. А это значит, что вы не сбросите меня в пропасть, Валя, даже если я дам вам шанс. Но, чтобы вас не мучила совесть и сожаление об упущенной возможности, этого шанса я вам не дам. Ну как, ответил я на ваш вопрос?


– Вы невыносимо самоуверенны и омерзительно великодушны.


– Вы не убийца, Валя. – Каляев твердо взглянул ей в глаза. – Вы незлой человек; и вы женщина. Ваша человеческая интуиция, Ваша «размазанная секунда» наполнена не столько действием, сколько чувствами, и они не дадут вам перейти грань. Вам не заставить себя исходить из сухой количественной оценки вреда и пользы: для человека мыслящего и чувствующего это противоестественно. Впрочем, столь же противоестественно для человека образованного и ответственного было бы полностью ее отринуть, потому я не виню вас за эту попытку; как не виню Смирнова за сомнения или вашего инженера за то, что он не препятствовал вчера искину, предоставив событиям развиваться своим чередом. Вы все – умные, мужественные, увлеченные люди… Но, говоря по правде, единственный, с кем бы я поостерегся вот так стоять в трех шагах от обрыва – покойный Денис Абрамцев. Не потому ли Иволга выбрала его в жертву, что он был самым опасным человеком среди вас?


С ревом и гулом в небе пронесся катер. Абрамцева проводила его взглядом: Мелихов набрал высоту и повел машину широким полукругом, давая возможность спасателям осмотреть окрестности станции.


– Вы ошибаетесь, Миша: природе человека противен не тот или иной алгоритм принятия решения, а сама необходимость подобного выбора, – сказала Абрамцева. Она вытащила руку из-за пазухи и застегнула куртку. – Мне он оказался не по силам. Однако вам выбор дался легко, и этот выбор, увы, был не в нашу пользу. На том история закончилась. Идемте на метеостанцию: холодно.


Медленно, чуть неловкими шагами человека, сбросившего большой груз, но не избавившегося еще от его тяжести, она начала спускаться с площадки. Каляев последовал за ней.


– Наверное, я кажусь вам очень плохим человеком, – сказал он после минутного молчания.


– Вы? – Абрамцева вполоборота взглянула на него. – Это я кажусь себе плохим человеком. Подлым, слабым и…


– Это не так, – с чрезмерной горячностью возразил Каляев.


– … и бесполезным, – не обращая на него внимания, продолжила Абрамцева. – А вы мне нравитесь, Миша. Тем обиднее, что вы – по другую сторону баррикад, и нам не найти с вами общий язык.


– Так ли уж это невозможно? 


– Если и было возможно, самое время признать, что нам не удалось. 


Каляев остановил ее, удержав за плечо.


– Валя, я обещаю вам, что попробую убедить Володина оставить Шатранг в покое. В этой планете есть потенциал. Может быть, не технический, но человеческий… 


– Вы говорите так, как будто ваши слова имеют для Володина какой-то вес, – с усмешкой сказала Абрамцева. – А, впрочем, спасибо. Я уже говорила, что вы до отвращения великодушны?


– Зря ерничаете: имеют. Хотя он не слишком велик, – мрачно признал Каляев. – Валя, вы… – Он вдруг осекся и уставился куда-то ей за спину, запрокинув голову. – Что он делает? Это нормально?


Абрамцева обернулась и проследила за его взглядом. Темный силуэт катера, казавшийся не больше стрекозы, метался в небе, двигаясь рывками и выписывая нелепые зигзаги. Облака чуть отливали радугой.


– Шары! – выдохнула Абрамцева. – Проклятье, Паша, ты что же такое делаешь!..


Неповоротливый, но малоуязвимый к поломкам катер необходимо было быстро провести через опасную область кратчайшим курсом, однако Мелихов, все последнее время работавший только с Иволгой, по привычке сбросил скорость для оценки ситуации, и подвижное облако шаров почти окружило его. Теперь ему ничего не оставалось, кроме как маневрировать.


Катер подошел вплотную к заснеженным склонам Верхней Бараньей гряды. На несколько невыносимо долгих секунд он затерялся на фоне скал; Каляев, напряженно следивший за ним, невольно задержал дыхание, ожидая увидеть столб дыма от взрыва – но тут катер вынырнул из расселины и уверенно пошел вверх, прекратив суматошные метания.


Каляев выдохнул и улыбнулся.


 – Ну, вроде, обошлось… Валя?!


– Нет, – неживым голосом сказала Абрамцева. Цвет ее лица из просто бледного стал пепельно-серым. – Не обошлось.


Ветер еще не донес эхо гулкого стона, еще не завывала на метеостанции сирена, еще едва различимо было появившееся над далеким склоном серо-белое облако – но безошибочным горским чутьем, шатрангской кровью она чувствовала произошедшую катастрофу. Катер в небе был не больше монеты, и все же ей казалось, что она видит, как за стеклом кабины искажается ужасом лицо Мелихова, когда он понимает, что натворил.


Через секунду на станции заработала система оповещения. 


– Быстрее, к убежищу! – под завывания сирены лавинной опасности Абрамцева потянула Каляева к станции. Однако тот истуканом застыл на месте, зачарованно глядя на растущее снежное облако; оно расходилось все шире, похожее на раскинувшее крылья чудовище.


– Дракон, – прошептал Каляев одними губами. – Мать вашу, Дракон.


Абрамцева прекратила попытки увести его и встала рядом. Чудовищная лавина надвигалась стремительно: за оставшуюся им минуту они бы не преодолели и половину пути до убежища. 


– Возьмите. – С трудом открыв защелку, Абрамцева отцепила значок-амулет и приколола на отворот куртки Каляева. – Вам нужнее.


– Вы всерьез думаете, что колдовские погремушки могут защитить от этого? – вышедший из ступора Каляев взглянул с нескрываемой иронией.


– Внутри этой погремушки, Миша – двухчастотный лавинный маяк, какие есть только у сотрудников Дармына: его Ош с товарищами будут искать с большим тщанием, чем тот, что вшит в вашу куртку. Такое вот колдовство. – Абрамцева посмотрела наверх. Огромное облако закрывало собой Баранью гряду и половину неба; снежная масса обрушилась на поросший лесом склон и понеслась вниз, сметая все на пути. Оставались считанные секунды. – Ну, как вам Великий Хребет, Миша? Не разочаровал?


 – Да уж, – Каляев усмехнулся. – Не…


Окончания фразы Абрамцева не расслышала. 


Снежная взвесь в мгновение залепила рот, нос, уши, глаза. Утоптанный снег взгорбился и ушел из-под ног; она почувствовала мощный удар в спину и следом второй, еще более страшный. Ее бросило вперед и потащило куда-то. Не было больше верха и низа, земли и неба, севера и юга – только смертельная, выкручивающая конечности темнота.


Движение остановилось рывком, отозвавшимся невыносимой болью в позвоночнике и ребрах. Абрамцева начала барахтаться с новой силой, но хоть как-то двигались только пальцы левой руки, бессмысленно заведенной за спину и, вероятно, сломанной в тщетных попытках «выплыть» из снежного моря. Воздуха не было; но снег снова, в последний раз, сдвинулся – и словно какая-то огромная сила невидимой рукой протолкнула ее вперед. 


В следующие секунды снег схватился, стал плотным, словно бетон, но теперь перед лицом оказался спасительный воздушный карман. После нескольких судорожных вдохов Абрамцева открыла глаза и сплюнула смешавшуюся со слюной ледяную кашу: та размазалась по подбородку. В кромешной темноте невозможно было толком определить, где поверхность, и невозможно было глубоко вдохнуть. Воздух был, но вряд ли стоило надеяться, что его хватит надолго.


«Раз, два, три…» – Абрамцева начала считать, каждый раз делая маленький вдох на счет десять и силясь сдержать подступившую панику. Через сорок вдохов она заметила, что сбилась и вместо счета повторяет регистрационный номер Иволги. Еще через тридцать стало понятно, что она больше не может припомнить номер до конца – тогда она вернулась к цифрам.


«… шесть, семь, восемь…» – оказалось последним, что она запомнила.




***


Потом был госпиталь.




Спустя бессчетное множество секунд, в которые она не имела понятия о времени или самой себе, Валентина Абрамцева снова открыла глаза.


Боль, до того пробивавшаяся сквозь толщу медикаментозного сна смутным неудобством, сделалась осязаемой; появились звуки – тихое гудение, жужжание, щелчки – и слабый запах дезинфекции. Впереди на грязно-бежевом фоне угрожающе колыхалось белое облако и что-то твердое в глотке мешало свободно вздохнуть. Абрамцеву охватила паника. 


«Но этого не может быть», – подумала вдруг она.


«Снег такой белый только на Земле», – с этой мыслью она осознала сама себя и, наконец, по-настоящему очнулась. Рассмотрела выходящую изо рта трубку аппарата ИВЛ, оставленный кем-то по недосмотру белый халат, чуть двигавшийся в потоке воздуха от вентиляционной щели, и, не переставляя удивляться тому, что жива, зашарила незафиксированной правой рукой по краю кровати, пытаясь нащупать сигнальную кнопку. 


Но та не потребовалась: врач, следивший через монитор за показаниями приборов, уже входил в палату. Его одутловатое, с горбатым носом и широко посаженными глазами лицо было Абрамцевой незнакомо. 


– Вы меня слышите? – спросил он приятным низким голосом. Абрамцева моргнула. – Вы помните, кто вы? Что с вами случилось?


Абрамцева моргнула еще дважды и указала взглядом на ИВЛ.


– Хорошо. – Врач добавил что-то в капельницу. – Вы находитесь в военном госпитале при генштабе ВКС. Аппарат работал во вспомогательном режиме; теперь в нем нет необходимости. Будем отключать. Вы отдохните пока.


Второе пробуждение было не намного лучше первого: более долгим, ясным, но и более болезненным.


– Вы провели под снегом больше полутора часов и были в гипотермической коме, когда вас откопали и вертолетом доставили сюда, – сказал врач. От сестер Абрамцева слышала, что его зовут Сергеем.– Это позволило избежать отека мозга. Вы здесь четыре дня: у вас сложный перелом руки и очень серьезно поврежден позвоночник. Позавчера вам сделали операцию: она прошла хорошо. Жить будете. Но реабилитация потребует времени. 


– Что со станцией? – через силу выталкивая слова, спросила Абрамцева.


– Валентина Владимировна, тут реанимационная палата, а не новостное агентство, – с напускной строгостью сказал врач. – Что бы там ни было, помочь вы можете только одним образом: скорее выздороветь. И даже не просите коммуникатор: не дам.


– Встану и сама возьму, – огрызнулась Абрамцева.


Врач покачал головой.


– Мне нравится ваш настрой. Но скажу вам прямо: на полное восстановление подвижности нижних конечностей прогноз пока неясный. Реабилитация предстоит долгая и сложная. Много зависит от того, как организм будет отзываться на терапию. И от вас. Так что будьте разумны.


Абрамцева на минуту закрыла глаза, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. Затем окликнула врача и поймала его взгляд.


– Вы уже говорили кому-нибудь про… прогноз?


– Нет. Повторюсь, это все пока весьма неточно.


– Тогда пока и не говорите, – попросила Абрамцева. – Я сама скажу… потом. У всех сейчас и без того достаточно проблем… Обещайте!


Врач смерил ее тяжелым взглядом; затем с неохотой кивнул.


– Хорошо. Я вам обещаю.




На следующий день ее перевели в обычную палату, где не было такого множества устрашающе выглядевшего медицинского оборудования, и откуда через неплотно занавешенное окно виднелся край серого неба. 


Доктор Сергей, как говорили сестры, был с самого утра занят на операции. В середине дня в палату забежал взбудораженный молоденький ординатор.


– Слушайте, к вам тут… очень просят. – Он воровато оглянулся на дверь. – Только не долго, ладно? И никому.


– Конечно. – Абрамцева улыбнулась, насколько позволяла стянутая подсохшей обезболивающей мазью кожа; в лицо будто впились тысячи иголок. – Спасибо.


Ординатор вышел. Через минуту, беспокойно озираясь, в палату зашел Белецкий. До того, как в его взгляде появилось узнавание, прошло долгих несколько секунд. 


– Валя! Как ты себя чувствуешь? Если я слишком рано, то…


– Так же, как и выгляжу: отвратительно, – перебила его Абрамцева. – Но я очень рада тебя видеть, Игорь. Хотя не ожидала.


– Я тоже очень рад. – Белецкий улыбнулся с заметным облегчением и уселся на вторую, пустовавшую кровать. Белоснежный больничный халат на нем смотрелся нелепо. – П-просто я единственный, кто сейчас ничем не занят. Давыдов вчера утром улетел на другую сторону Хребта. Когда ему передали, что тебя п-перевели из реанимации, он собирался срочно вернуться. Но я его отговорил – ему надо отоспаться: он все последние дни не вылезает из кабины. П-прости.


– Ты все правильно сделал, – сказала Абрамцева. – Спасибо. Но зачем он полез через Хребет на катере?


– Не на катере. Как только стало известно о лавине, он вывел из ангаров Волхва.


– Кречетов разрешил?


Белецкий мотнул головой.


– Когда все случилось, то есть, когда стало известно… Говорят, Слава буквально затолкал его в кабинет Смирнова, «п-поговорить». Через пять минут они вышли: Слава отправился в ангар, а Кречет – в кадры с заявлением об отставке: всю ответственность за случившееся он взял на себя. Так что на базе сейчас административный хаос. При этом командует парадом Давыдов; никто не решается ему перечить: одни боятся ответственности, другие – Давыдова. – Белецкий чуть заметно усмехнулся. – Смирнову успешно оперировали язву, но на больничном он надолго и махнул на все рукой, подписывает документы не глядя – мол, Слава, делай, что хочешь. Слава и делает: после всего у него, кажется, отказали тормоза. Если он п-продолжит в том же духе, скоро весь Дармын начнет вспоминать Дениса с теплом и любовью, как сговорчивого и дружелюбного комэска. 


Абрамцева с огромным трудом сдержалась, чтобы не засмеяться. 


– Так им и надо.


– Согласен. Ограничительные коды Волхву я откорректировал, – опередил Белецкий вопрос. – На сегодняшний день все в порядке. О случившемся ему известно, даже с некоторыми подробностями: Давыдов решил, что так лучше, а я п-подумал, что ему виднее: в конце концов, ему на нем летать. Раз Слава Волхву доверяет, быть посему.


– А что Волхв на все это?


– Цитирует Шекспира.


– Шекспира?..


– «У бурных чувств неистовый конец, он совпадает с мнимой их победой». – Лицо Белецкого снова исказила мимолетная усмешка – недобрая, даже хищная. – После очистки кода у старины Волхва прорезается юмор. 


– Наверное, это неплохо, – после короткого раздумья сказала Абрамцева. – Рассказывай все остальное. По порядку. Я ничего не помню, кроме того, как меня засыпало и я отключилась, а очнулась уже здесь… До сих пор не верится, что нас не сбросило вниз. Никогда не думала, что на Бараньей гряде возможна такая лавина.


 – Масса и скорость были чудовищные: почти втрое больше предсказанного максимума; но, на наше счастье, она потеряла половину силы в лесу. Дамба и постройки станции затормозили ее и задержали основную снежную массу и большую часть деревьев и камней. Но часть снега все-таки прошла дальше и остановилась буквально в десятке шагов от разлома. Тебе невероятно п-повезло. – На лице Белецкого проступило какое-то странное выражение. – Валя! Я никогда не стал бы спрашивать, что делал лучемет Смирнова в кармане твоей куртки: ответ слишком очевиден. Почему твой спецдатчик оказался приколот к одежде Каляева – тоже не стал бы спрашивать: ответ ясен был бы и тут. Но и то, и другое одновременно?! За датчик Ош на тебя очень зол: это могло стоить тебе жизни… едва не стоило. – Белецкий вздохнул. – Оружие снова в сейфе. Давыдов не знает – ни про лучемет, ни про датчик: не возьмусь п-предположить, что огорчило бы его больше... Я ничего ему не скажу, Ош тем более. Но объясни, бога ради, что за бардак творился у тебя голове?!


 Абрамцева улыбнулась, насколько позволяли тысячи невидимых иголок, впивавшихся в лицо.


– Денис никогда не говорил тебе, что все женщины априори непоследовательны?


– В-возможно, у него была большая статистика, однако он плохо знал тебя.


– Тут ты прав.


– Так почему, Валя?


– Я не смогла сделать то, что задумала, а потом случилась катастрофа: вот и все. – Она помолчала немного. – Знаешь, Игорь, мне очень не нравится то, что Каляев вкладывает в слово «человек». Но перед Драконом все мы, прежде всего – люди… Я подумала, он не хотел бы навсегда остаться похороненным в лавине. А для меня драконова пасть – подходящее место; уж лучше черной земли на кладбище, где лежит Денис. Что с Каляевым – ему удалось выжить? – наконец, задала она вопрос, который так и не собралась с духом задать раньше.


Белецкий, опустив взгляд, покачал головой.


– Ош ан-Хоба видел, что перед катастрофой вы находились вне убежищ, и видел, где. Но сразу п-подобраться к вам мешало снежное облако. Когда оно чуть осело, Мелихов сбросил трос и высадил спасателей там, куда вас могло отнести. Каляева по твоему датчику нашли сразу и почти сразу откопали: он находился совсем близко к поверхности и не имел видимых травм. Но, когда его вытащили, он был уже мертв; спасатели не смогли его реанимировать. 


– Понятно. – Абрамцева на несколько секунд закрыла глаза. – Ош… действительно не смог? 


– Не смог бы при всем желании. Биоимпланты, даже самые лучшие, не рассчитаны на экстремальное охлаждение и нагрузки: вероятно, критический сбой в работе дыхательной системы произошел уже через несколько минут. Михаил задохнулся даже раньше, чем у него кончился воздух.


– Погоди, Игорь, ты о чем? – Абрамцева изумленно уставилась на него. – Какие еще биоимпланты?!


– Ты не знала? – Белецкий взглянул на нее с не меньшим удивлением. – Вы, вроде, много общались. У Каляева были искусственные легкие и трахея.


– Нет… А ты знал?


– После разоблачения Иволги я п-провожал его в медчасть и услышал через дверь. Потом не удержался, расспросил. Оказалось, он бывший химик, топливщик.


– Это он говорил.


– В лаборатории ВКС, где он служил, на экспериментальном оборудовании произошла авария с выбросом едкого пара, – сказал Белецкий. – Сотрудники пытались ликвидировать ее своими силами, но аварийные костюмы химзащиты не проверялись с должной частотой и должным образом: в том, что достался Михаилу, система фильтрации воздуха оказалась неисправна. Он получил критические ожоги дыхательных путей и легких, льготный кредит на лечение и пособие по инвалидности. После установки имплантов и двух лет реабилитации пытался вернуться на прежнее место работы наемным сотрудником, но из-за химической уязвимости биомплантов руководство не хотело с ним связываться; он просил протекции у Володина – но тот отказал, взамен предложив похлопотать о месте в техинспекции, где ему нужны были «свои» люди. «Скажу вам прямо, молодой человек – для большой науки у вас недостает способностей, в вас нет искры. А тема, которой вы намереваетесь посвятить жизнь, вы уж простите, не более перспективна, чем вы сами». – Белецкий сощурил глаза, подражая академику Володину. – «Но в технической службе найдется достойное применение вашей смекалке. Подумайте! Это нужная, ответственная работа, ее должен кто-то делать, и биография теперь у вас подходящая, она станет вашим козырем…» 


- Какая мерзость, – с чувством сказала Абрамцева. 


Белецкий прокашлялся в кулак.


– Каляев Володина с тех пор возненавидел, но, по-видимому, поверил его словам, – продолжил он. – И предложение вскоре принял: побоялся остаться вовсе без нормальной работы – возможностей Володина с лихвой хватило бы на то, чтобы для острастки закрыть перед несговорчивым племянником все двери; к тому же, должность техинспектора считалась тогда престижной. Каляев получил дополнительное инженерное образование: дальше его карьера благодаря «подходящей биографии», связям Володина и собственным способностям развивалась стремительно. Другой на его месте был бы доволен достигнутым: но не он. Кажется, он так и не п-простил себе, что поддался давлению и забросил попытки вернуться в науку. Могу его понять.


– Тебе Володин тоже высказывал что-то про искру и способности? – решилась спросить Абрамцева; про скверные отношения между учеником и учителем среди старших сотрудников базы когда-то ходили слухи.


– Меня он называл ремесленником, не обделенным фантазией, но начисто лишенным решимости ее использовать, – сухо сказал Белецкий. Затем наклонился к ней и понизил голос. – Валя, если бы ты знала, что у тебя есть шансы выжить: отдала бы ты датчик? 


Абрамцева встретилась с ним взглядом. Белецкий спрашивал о случившемся на Хан-Араке, но в мыслях вновь стоял в зале у имитационной установки и думал о том, что сделал – и чего не сделал – он сам. В ее ответе он надеялся найти путь к своему собственному; но ей нечего было сказать.


– Я не знаю, Игорь. – Абрамцева закрыла глаза. – Правда, не знаю. Каляев погиб: бессмысленно теперь думать об этом. Приедет следственная комиссия уточнять обстоятельства гибели?


– Нет: после переговоров с нашим генштабом в техинспекции полагают это излишним, – сказал Белецкий. – Они удовольствовались результатами вскрытия, даже тело им не нужно: мемориальный колумбарий по месту его служебной прописки, на ТУР-5, переполнен. Как представитель Дармына, я разговаривал по нуль-тайп связи с его женой: тело кремируют и прах захоронят здесь. 


– Никогда бы не догадалась, что он был женат... – сказала Абрамцева, думая больше не о Каляеве, а о самом Белецком: ее поражала и даже немного пугала перемена, которую она чувствовала в нем. «Разговаривал как представитель Дармына» – это было что-то новое для человека, который прежде даже с малознакомыми коллегами лишний раз заговаривать избегал. 


– Был. У него осталось двое сыновей, – сказал Белецкий. – Но из-за командировок он почти не бывал на Земле, и жена не видит смысла возиться с оформлением документов на пересылку урны. Хотя, п-признаться, мне показалось, что его и при жизни дома не очень-то ждали.


– Понятно, – сказала Абрамцева. – Бедняга Каляев… Что на Хан-Араке?


– На станции десять человек погибших. Четверо в старом убежище у склада – его засыпало. И шестеро местных: как рассказали выжившие, старики на станции просто отказались спускаться. Среди них Нуршалах ан-Хоба.


– Ох… – Второй раз Абрамцева ощутила иррациональный укол вины. Не она спустила лавину – но она выжила в ней, тогда как другие – нет; будто она заняла их место, хотя это, конечно, было не верно. – Как Ош?


– Не знаю, что у него на душе. Но сказал, что это в порядке вещей: старик предчувствовал смерть и хотел уйти, как должно горцу. – Белецкий помолчал. – Шахты и Хан-Гурум лавина не задела. На станции остальные тридцать два человека выжили и отделались умеренным п-переохлаждением, не считая парня, который сломал ногу, упав с лестницы. Давыдов доставил лавинные буры и собрал с окрестных п-поселков людей для спасработ. Мелихов, по его приказу, отправился назад и за два рейса перевез с Дармына оставшиеся две трети оборудования: спускали его по тросам – груженый катер посадить оказалось невозможно. Но для Волхва Ош и его люди нашли площадку, с которой он в общей сложности пять раз садился и взлетал; первый раз – с тобой на борту… Воздуховоды убежищ прочистили за несколько часов; входы откопали меньше, чем за сутки. Среди спасенных была беременная женщина, жена одного из спасателей: уже в больнице она благополучно родила здорового младенца. В новостях говорят – за последние полвека это была самая масштабная и сложная спасательная операция, учитывая высоту и метеоусловия. Давыдову пророчат «белое крыло». Мелихов отработал на отлично, но ходит ни жив, ни мертв. Как только эвакуировали последних людей, подал рапорт об отставке. Давыдов отправил его в отпуск, а рапорт порвал: сказал, если совсем невмоготу – так стреляйся, а увольнения не получишь: ошибки бывают у всех, достаточно с Дармына потери Абрамцева. Стреляться Паша не стал. Надеюсь, скоро отойдет.


– Он не так уж и виноват. Перед тем, как катер едва не врезался в гору и спустил лавину, его окружило облако драконьего дыхания… Шаров было очень много. – Абрамцева с содроганием вспомнила радужные блики в небе. – Учитывая контекст случившегося и последствия, поневоле усомнишься, совпадение это… или Дракон. Сама планета завершила то, что я не смогла довести до конца.


Но Белецкий покачал головой:


– Ни то, ни другое. В новостях сейчас две темы: лавина и пресс-релиз биологов. Они обнаружили, предположительно, некие необычные хемосинтезирующие микроорганизмы. – Пытаясь припомнить формулировки, он в задумчивости поскреб обросший щетиной подбородок. – Вроде как, они преобразуют простые вещества из вулканического смога в какую-то хитрую летучую органику и таким образом образуют колонии, которые мы знаем, как «дыханье Дракона». К нашим вертолетам их привлекают выхлопные газы: вроде бы, они тоже ими питаются… Подробнее не спрашивай – не объясню: сам не понял.


– Да что тут спрашивать, – разочарованно сказала Абрамцева. – Старая теория подтвердилась с незначительными уточнениями. Никаких перспектив: мыльный пузырь.


– Разве? – Белецкий хитро улыбнулся. – Интерес микробиологов со всей галактики; п-перспективная технология очистки атмосферы, которая в будущем может рассматриваться для восстановления пострадавших от техногенного загрязнения экосистем, включая даже экосистему самой Земли.


– Чушь. – Абрамцева поморщилась. – Что же у нас тут атмосфера до сих пор не очистилась?


– Так микроорганизмов мало: нужно их специально культивировать. – Белецкий усмехнулся. – Не чушь, Валя, и не мыльный пузырь, а муха, из которой Давид Гварамадзе и Сабур ан-Делоха – это руководители коллаборации, которая проводила исследования – согласились в общих интересах раздуть слона. А когда дойдет до серьезных практических проверок – к тому времени, может статься, и муха подрастет, или налетит пара-тройка новых… Не все, как Володин, готовы пожертвовать населенной планетой, чтобы свести к минимуму риск репутационных потерь: некоторые – и не ты одна – наоборот, готовы рискнуть репутацией, чтобы ее защитить.


– Я никогда и не думала, что одна, – чувствуя неловкость, сказала Абрамцева.


– Хорошо, если так. В общем, на мастодонтов-биологов и настоящих зубров планетарной экологии у Володина влияния нет, поэтому планы по терраформированию Шатранга он теперь может засунуть себе в… – Белецкий смачно выругался, чего за ним никогда прежде не водилось. Он выглядел довольным: наконец-то дошла очередь до новости, которую он хотел сообщить: до хорошей новости.


– Про терраформацию тебе Давыдов сказал, так понимаю. Но откуда об этом прослышали Гварамадзе и ан-Делоха? – удивленно спросила Абрамцева.


– Давыдов к Гварамадзе обращался, но тот уже обо всем знал. Первым с ним связался Каляев.


– Вот как…


– Много маленьких п-преувеличений, даже сложенные в несколько больших, угрожают только безопасности бюджетов научных программ, но не людям – так что Михаил счел такую возможность вполне адекватной и обратился к Гварамадзе с рекомендацией «преувеличить» открытие; взамен он прикрыл пару мелких дыр в их финотчетности, – объяснил Белецкий. – А с Давыдова Гварамадзе взял обещание предоставить им в дальнейшем для работы пару вертолетов с ИАН. Давид Ираклиевич ушлый тип – продал одну лошадь дважды, и ничуть этого не стесняется… О том, что у нас здесь возникли проблемы он, кажется, догадался, но не стал проявлять любопытства. Пока нас связывают общие интересы, ему можно доверять – а сохранить планету и вместе с ней свою научную делянку, определенно, в его интересах.


– Несправедливо это все. Каляев пытался нам помочь. В то время как мы… – Абрамцева сглотнула подступивший к горлу ком.


– Это не вопрос справедливости или несправедливости. Категорически запретив вылет Волхва, он погубил себя сам. И забрал с собой еще десять человек, а ты едва не стала одиннадцатой, – резко сказал Белецкий. – Такова была широта его полномочий, помноженная на глубину его заблуждений и предубеждения.


– Ты повторяешь за Давыдовым.


– Да: потому что в этом случае Давыдов прав.


– Возможно… Но какова глубина наших собственных заблуждений, Игорь?


Белецкий пожал плечами:


– Время покажет.


Абрамцева поймала его взгляд.


– Иволга и Волхв. ИАН. Что будет дальше?


– Служебный компьютер в номере Каляева никаких неофициальных данных не содержит, я проверил, и неучтенных пакетов данных с него не уходило. А планшет сгинул в лавине: но передач с него также не было – это доподлинно известно, как и то, что он точно не найдется, – ровным тоном сказал Белецкий. – О проблеме знает только узкий круг на Дармыне и в генштабе. Смирнов сказал, что решать нам с Давыдовым. Давыдов сказал, что решать тебе. Но, судя по лучемету в кармане твоей куртки, ты уже все решила.


– А ты?


– Я отвечаю за Птицу и Волхва и не могу их оставить: куда они, туда и я. Но я… дальше работать с вами, здесь, я буду рад, – сказал он с усилием. – Если это… уместно. После всего случившегося.


– Уместно? – Абрамцева взглянула на него с укором. – Если уж на то пошло, выявление скрытой поведенческой агрессии было задачей моего отдела, и это мы претерпели неудачу – там, где Каляев справился за пять минут… Игорь, ты мой друг – был и будешь. Даже если решишь забрать искины и отправиться с ними к Володину.


– В самом деле? – спросил Белецкий с нескрываемой иронией.


– Если ты так решишь – значит, так нужно. Я тебе поверю. ИАН – наше общее дело, никто не должен одним махом решать за всех – но если кто имеет на то право и достаточную компетентность, то это ты; только не пытайся взять на себя всю ответственность за уже случившееся. Она на мне, на тебе, на Смирнове, на Давыдове, на всех, кто работал с Птицей. И на Денисе тоже: он был не маленький мальчик, которого загрызла злая собака. В прошлом ничего не исправить, но будущее в наших руках. Мы движемся впотьмах ощупью, ходим по грани, рискуем – тут Каляев прав; но я считаю, это оправданный риск. Иволга должна летать.


Абрамцева замолчала, тяжело дыша. Помногу говорить все еще было трудно.


– Общее, значит общее, – в темных глазах Белецкого что-то блеснуло. – Случайно или намерено, но Смирнов выстрелил мимо важных мозговых структур. Вчера я сделал заказ на п-партию кристаллов для ремонта: химики уже начали их выращивать. Через два месяца Птица будет как новенькая, с новым модулем памяти и без ограничительных кодов. Многому придется учить ее с нуля. Но с этим мы справимся. 


– Конечно. – Абрамцева улыбнулась, игнорируя ставшую уже привычной боль в обмороженном лице. 


Дверь бесшумно приоткрылась: внутрь просунул голову ординатор:


– Пора! Сергей Семеныч закончил, скоро будет делать обход. Ну, скорее!


Белецкий торопливо стал прощаться.


– Чуть не забыл. – Уже в дверях он обернулся. – Послезавтра в Хан-Гуруме будут справлять поминки.


– У нас это называется День Мертвых, «карах ургум», – поправила Абрамцева. – Жаль, не смогу присутствовать.


– Я уговорил Давыдова взять меня с собой.


– Ты?.. – Абрамцева взглянула на него с изумлением. – Но прежде ты…


– … не видел Великого Хребта, кроме как д-двадцать лет назад с орбиты, и видеть не хотел, – закончил за нее Белецкий. – Но тут особый случай. Пора и мне хоть раз взглянуть, зачем работаю. До встречи, Валя. Выздоравливай!


Он скрылся в коридоре, не дав ей ответить.


– Удачи тебе, – прошептала Абрамцева. – Ну, дела…


Ординатор, нервно теребя край халата, осматривал палату в поисках неявных свидетельств нарушения режима.


– Что он пообещал для вас сделать? – спросила Абрамцева. – Нет-нет, не возражайте, я знаю: если бы Игорь очень-очень просил, вы бы и так пустили. Но все-таки: что он вам пообещал?


Ординатор молча залился краской. 


– Ну же, я никому не скажу.


– У меня брат есть… младший… игрушку ему. Вертолет радиоуправляемый… маленький, но чтоб как настоящий, а не та ерунда, что в магазине, – запинаясь, выпалил ординатор.


Абрамцева с трудом подавила смех.


– Достойное желание: в детстве сама такой хотела.


– Правда? – он просветлел лицом.


– Да, – подтвердила Абрамцева. – Но игрушка есть игрушка, даже самая хорошая. Хотите вместе с братом прокатиться на настоящем вертолете? Совсем-совсем настоящем. Риск есть, но невеликий: дети наших сотрудников часто летают. Достаньте мне коммуникатор, по которому я смогу связаться с пилотом – и я обо всем договорюсь: обещаю. 


Танталовы муки на лице молодого человека ясно свидетельствовали, что предложение попало в цель.




Коммуникатор он принес поздно вечером – по счастью, маленький и удобный в обращении: управиться с ним одной рукой, не отрывая головы от подушки, оказалось вполне возможно. 


Пальцы Абрамцевой над сенсорной панелью на несколько секунд замерли в нерешительности; затем она быстро набрала вызов Смирнову. 


– Всеволод Яковлевич, говорят, двумя этажами ниже перины мягче?


Смирнов обрадовался. Лицо его похудело и чуть осунулось, однако он был чисто выбрит и стал выглядеть, почему-то, моложе; не таким уставшим и встревоженным, каким Абрамцева привыкла видеть его в последние дни. 


– Странная история, Валя: дел наделал, лежу тут, бревно гнилое, который день – а без меня ничего не рушится. – В его глазах читалось какое-то мальчишеское, радостное удивление, и вместе с тем подспудная обида. – Выросла смена, выучилась. Я уже и не нужен, поди.


– Это пока они справляются, зная, что вы тут, неподалеку – но дальше без вас все полетит в тартарары, – поспешила искренне заверить его Абрамцева. – Слава умеет командовать и кулаком грозить, но администратор из него – никакой; к тому же, если вы не забыли, он вольнонаемный. Возвращайтесь скорее: все вас ждут. 


– Льстишь, хитрюга. Тебя-то когда обратно на Дармын ждать? Или не ждать? – с деланным равнодушием спросил Смирнов.


– Хирург обмолвился, что мне еще очень долго будут противопоказаны перегрузки при взлете, – Абрамцева подмигнула ему. – Так что отъезд с Шатранга отменяется. Как только меня отсюда выпустят – сразу к вам. 


– Рад слышать, – Смирнов улыбнулся с нескрываемым облегчением. – Ну, давай, лечись!


– Вы тоже, Всеволод Яковлевич.


Абрамцева попрощалась и, поборов вдруг охватившую ее оторопь, вызвала Давыдова. 


Ответа пришлось подождать. Наконец, загорелась иконка приема, и с маленького экрана Давыдов, с помятым со сна лицом, уставился на нее округлившимися глазами. 


– Ходят слухи, что ты теперь настоящий начальник: держишь в страхе весь Дармын, – дрогнувшим голосом сказала Абрамцева. Слишком многое хотелось рассказать, и еще больше – спросить; но среди ночи по комму такой разговор не стоило и начинать.


– Я стал притворяться тем, кем меня хотят видеть: только и всего, – тихо ответил Давыдов.


– Притворяешься ты или нет – для дела результат один и тот же, и это хороший результат, Слава.


– Я прилечу завтра.


– Буду ждать. И, Слава, – Абрамцева жестом остановила его, уже готового отключиться, – еще одно. Несмотря ни на что… Денис был бы доволен, что ты, а не кто-то другой, взялся рулить. Я уверена.


Давыдов долго молча смотрел в объектив комма, словно пытаясь разглядеть под лечебной маской ее лицо. 


– Я сумел сработаться с Дэном, Валя, – наконец, сказал он, и в его голосе звучала незнакомая ей прежде жесткость. – Сумею ужиться и с его тенью.


– Слава, врачи не обещают, что я когда-нибудь смогу встать.


На лице Давыдова не дрогнул ни один мускул.


– Еще день назад они не обещали, что ты выживешь. Это нравилось мне куда меньше.


– Пожалуй, мне тоже.


– Я люблю тебя.


– И я тебя люблю.


– До завтра.


Абрамцева нажала отбой и спрятала коммуникатор в тумбочку.


Пришедший через четверть часа доктор Сергей ввел через капельницу большую дозу обезболивающего и дал снотворное; но толку от них было чуть. 


Ночью Абрамцева долго лежала без сна, слушала ветер, шелестевший в кронах шатрангских дубов в больничном парке. По потолку от окна ползли похожие на грозовые облака серые тени. Закрыв глаза, легко было представить, как ветер гонит их прочь, рвет их и треплет – и как в прорехах проступает бездонное черно-фиолетовое небо, усыпанное белыми точками звезд.

Мы используем cookies, чтобы вам было проще и удобнее пользоваться нашим сервисом. Узнать больше.