***


Полковнику Смирнову нравились настоящие бумажные карты, желтеющие от времени и потертые по сгибам. Несмотря на все недостатки и неудобство в использовании, было в них что-то надежное, весомое – потому в юности Смирнов собирал их и хранил в специальном чемодане вместе с древними железными монетами, а при возможности украшал ими обстановку. Но на Шатранге хороших бумажных карт не существовало: примитивным крокам коренного населения сразу пришли на смену цифровые карты колонистов. 


Несколько таких было загружено в декоративную видеопанель, занимавшую в просторном кабинете полковника часть стены: весь Северный Шатранг, горная система Великого Хребта и анимированная схема планетарной системы местного солнца. На ней серо-бежевый шар Шатранга, второй по счету от звезды, казался не больше имбирного пряника; на границе системы кружила черная муха портала нуль-транспортировки. Если расширить схему в том же масштабе, секторальный центр Содружества – пересадочная станция «ТУР-5» – находился бы где-то за дверью кабинета, а Солнце и Земля – в сотнях километров, ближе к генштабу ВКС Шатранга, чем к подчиненной Смирнову колониальной базе «Дармын», о чем он, принимая решения и отправляя рапорты, не забывал себе напоминать. Как и о том, что Шатранг – не полноценный член Галактического Содружества, ежегодно вносящий в бюджет круглую сумму и наделенный за это определенными правами и гарантиями, а одна из десятка убыточных колоний, на которые Земля вот-вот махнет рукой. Но сегодня земное начальство в лице техинспектора Каляева само ступило за порог Смирновского кабинета, а видеопанель, обычно выключенная для экономии энергии, была подсоединена к рабочему компьютеру полковника и вместо карт отображала для инспектора запись с орбитального радара одновременно с наспех сделанной визуализацией аварии. 


С момента катастрофы прошло около часа. Все случилось мгновенно: вертолет, словно уклоняясь от неожиданно возникшего по курсу препятствия, резко забрал на тридцать градусов к северу и нырнул вниз, слишком приблизившись к горной стене – и мощный горизонтальный поток опрокинул машину и швырнул на скалы. Обломки разметало по всему ущелью. Бортовой искин – экспериментальная навигационная система «Иволга» – на вызовы диспетчера не откликался. Датчик-пульсомер системы контроля состояния пилота погас в момент столкновения с землей. 


«Твою мать. Как же так, Денис». – Поддавшись слабости, Смирнов на секунду закрыл глаза и незаметно ущипнул себя за запястье. Но ничего, конечно, не изменилось. – «Твою же мать, как же так!»


– Несчастный случай? – ровным тоном спросил Каляев.


Смирнов невпопад подумал: осознает ли этот так некстати появившийся на базе человек, насколько двусмысленно звучат его слова, учитывая особенности воздушной навигации на Шатранге. И тут же понял: да, осознает, прекрасно осознает. Как и то, что Смирнов душу бы продал, лишь бы выставить его сейчас с Дармына.


Инспектора звали Михаил Викторович Каляев: так было написано в электронном удостоверении, представлявшем его как «заместителя начальника следственного отдела технической инспекции Содружества в Галактсекторе-5» и подтверждавшим его полномочия совать нос куда угодно, даже во внутренние дела подотчетной ВКС колониальной базы.


«Черт из табакерки», – зло подумал Смирнов, искоса взглянув на инспектора, пододвинувшего стул поближе к панели. – «Натуральный черт без рогов».


При всем при этом, инспекция была неофициальной: Каляев прилетел один и первым делом попросил без нужды не афишировать его присутствие перед гражданскими властями. Сухопарый и остролицый, в идеально отглаженной и застегнутой на все пуговицы белой сорочке под старомодным, грязно-коричневого цвета пиджаком, с уложенной волосок к волоску жидкой шевелюрой, едва прикрывающей плешь на затылке – Смирнову он с первого взгляда не понравился. Из-за взвесей в воздухе почти все инопланетники пользовались на Шатранге носовыми дыхательными фильтрами, компактными, но, все же, немного меняющими профиль; однако у Каляева ничего подобного не было. Как предположил Смирнов, инспектор настолько желал изобразить из себя бывалого космического волка, что плевал на последствия – или, по моде галактических нуворишей, не пожалел денег на имплантацию новомодного бионического фильтра. Изображать радушие Смирнову давалось непросто, но, ему казалось – он справлялся и имел все основания надеяться на благополучное завершение инспекции, какова бы ни была ее истинная причина… 


Но на второй день случилась авария.


Полковник Всеволод Яковлевич Смирнов давно уже разменял седьмой десяток лет по стандартному календарю. В прошлом командир отделения связи на космическом стратегическом бомбардировщике, с корабля он был списан в неполные сорок лет после превышения предельно допустимой нормы облучения. Но в почетную отставку Смирнов выйти тогда отказался – он хотел работать и сам просил у командования «какую-нибудь небестолковую» наземную должность. Ему не отказали; но перспективных мест на всех ветеранов не хватало – так что Смирнову, вместе с полковничьими звездами, досталась строящаяся колониальная база 91-А «Дармын» в предгорьях Великого Хребта Северного Шатранга: захолустье в захолустье, край мира. Восемьдесят процентов сотрудников Дармына оказались вольнонаемными гражданскими специалистами – учеными, инженерами, строителями. Прибывший на место Смирнов был растерян и зол; в первый год он совсем не знал, что делать, хватался за все подряд, путался, срывался. Но за четверть века он свыкся с этой работой, разобрался в управленческих и, насколько позволяло образование, в научных тонкостях и полюбил ее; полюбил Шатранг с вечно затянутым облаками небом и холодный Дармын, привязался к подчиненным. Погибший пилот был его сотрудником. Как и вдова пилота, которой полчаса назад он сообщил о произошедшем. Как и механики, готовившие машину к вылету. Как и главный инженер Дармына Игорь Белецкий, создатель бортового навигационного искина «Иволга», настроивший показ записи на видеопанели и бледной тенью выскользнувший из кабинета. 


Белецкий отвечал за Иволгу; но Смирнов отвечал за все. Любая неудача кибернетиков была его, Смирнова, неудачей. А Каляев – его проблемой, и проблемой большей, чем могло показаться непосвященному наблюдателю.


Северный Шатранг был колонизирован евразийцами, преимущественно - ввиду непростого климата - русскими и скандинавами, тогда как на Южном Шатранге кто только базы не строил: но колонистов на обоих континентах терзала общая головная боль. Из-за загрязненной вулканическими выбросами неспокойной атмосферы планеты для полетов на Шатранге до недавнего времени использовались только неэкологичные, небезопасные, дорогие в эксплуатации бронированные «ТКТ» – трансконтинентальные грузо-пассажирские катера вертолетного типа. Из-за чего по мере развития колония погружалась все глубже и глубже в тяжелейший логистический кризис, в конце концов, гробовым камнем нависший над ее будущим. Нацеленный на разрешение проблемы проект «ИАН» – «Интуитивный Алгоритм Навигации» – был козырной картой Дармына и, в то же время, его слабым местом. Смирнов подозревал, что «ИАН» и экспериментальные искины с самого начала были мишенью инспекторского интереса: догадка эта тревожила полковника почти столь же сильно, как сама авария. Проект был чрезвычайно важен, но небесспорен, и потому очень уязвим…. «Иволга», бортовой искин, обладала мощным эмоциональным модулем и развитой личностью, более совершенной, чем даже у искина-предшественника, «Волхва» – а такое конструкторское решение, как и насколько бы оно ни было с практической точки зрения обосновано, вряд ли могло найти у бюрократов Содружества понимание. Пусть даже начало проекту когда-то положил сам знаменитый-и-заслуженный академик Олег Леонидович Володин: тот давно уже был где-то на другом конце галактики, занимался совсем другими проблемами, и если и помнил о своем детище, то все равно вряд ли стал бы тратить время на то, чтобы за него вступиться. 


 Иволга являлась личностью в полном смысле слова. Она обладала не только разумом – эмоциями, чувствами, даже эмпатией, позволявшей понимать состояние собеседника, и была частью маленького социума Дармына. Смирнов в общих чертах знал ее устройство и потратил немало времени на общение с ней, и все равно иногда ловил себя на мысли, что не может даже сам для себя объяснить, что же такое Иволга. Сеть наземных метеостанций, помогавшая искину делать свое дело и заодно облегчившая полеты катеров, была полностью готова. Иволгу – пока единственную в своем роде – на специально переработанном под нее высотном вертолете СП-79, лучшей машине из тех, покупку и доработку которых мог выдержать скудный бюджет Дармына, уже подточенный за предыдущие годы переоборудованием СП-45 для нескольких модификаций Волхва. Искин без малейших нареканий отработал почти весь испытательный срок, и вскоре модель должна была пойти в серию: наконец-то удалось получить значительные дотации от правительства и найти дополнительных спонсоров. В химлаборатории на другой стороне Великого Хребта уже приготовлен был субстрат для кристаллов кибермозга следующей «Иволги», уже заказал поставщикам материалы и запчасти для постройки новых СП-79 единственный на весь Северный Шартанг авиазавод. Уже был готов приказ о зачислении шести пилотов в группу переподготовки, уже разработана была конструкция самолета, подходящего для полетов с «ИАН»…


Теперь все это откладывалось на неопределенный срок. В лучшем случае, просто откладывалось.


– Технические неполадки?.. Ошибка пилотирования?.. – Каляев, тем временем, желал комментариев. – Какой-то неучтенный фактор?..


– Все возможно, – буркнул Смирнов. – Расследование покажет.


– Пилот?..


– Погиб.


– Понимаю и соболезную, Всеволод Яковлевич, – вкрадчиво сказал Каляев, – но спрашиваю не о том. 


Смирнову послышался в его словах отголосок искреннего сочувствия, и от того почему-то сделалось особенно мерзко.


– Пилот – Денис Александрович Абрамцев, – раздраженно сказал Смирнов и вывел на монитор фотографию. Высокий, атлетического сложения мужчина, чье красивое лицо чуть портили плотно сжатые тонкие губы и тяжелый подбородок, стоял у трапа выкрашенного в желтый цвет вертолета. В черных волосах летчика еще не было заметно седины; взгляд был направлен мимо камеры, в зубах дымилась сигарета на длинном мундштуке: вся поза чем-то неуловимым выдавала недовольство. Это был последний фотопортрет Дениса Абрамцева, сделанный десять дней назад для местной газеты. 


– Возраст – сорок один стандартный год, летчик-испытатель первого класса, в прошлом пилот гражданского воздушного флота, – продолжил Смирнов. – Землянин, евразиец. На Земле в основном пилотировал суборбитальные катера «Лейгун-3» и «Лейгун-4», но имел опыт работы и с высотными вертолетами. На Шатранге служил по гражданскому договору. Одиннадцать лет принимал участие в проекте «ИАН», сперва в роли технического консультанта, затем должности первого испытателя и командира эскадрильи. Пилотировал трансконтинентальные транспортные катера «ТКТ», вертолет СП-45 «Волхв» во всех модификациях и СП-79 «Иволга». К моменту заключения договора уже имел два «белых крыла», третье получил уже здесь, на Шатранге. За успешную посадку горящего пассажирского катера.


– Денис был женат, – продолжил Смирнов, дождавшись, пока собеседник скорчит подобающую уважительную мину. – Детей в браке не было. Супруга – Валентина Владимировна Абрамцева, уроженка Шатранга и так же сотрудница Дармына. Магистерскую диссертацию защитила по социальной антропологии, но вскоре после знакомства с Абрамцевым подключилась к работе над проектом «ИАН»: в настоящее время Валентина – старший научный сотрудник лаборатории киберсоциметрии. С начальством и сослуживцами Абрамцев конфликтов не имел. Характеристики в личном деле исключительно положительные, и я готов подписаться под каждой: целеустремленный, ответственный, мужественный, опытный профессионал. Ошибка с его стороны маловероятна. Однако маневр в последние секунды перед катастрофой странный… – Смирнов прокашлялся. – В свою очередь, навигационная система «Иволга» тоже исключительно надежна: за год испытаний не было зафиксировано ни одного существенного сбоя. Потому пока совершенно ничего неясно. Давайте воздержимся от предположений хотя бы до первых данных расследования, Михаил Викторович. Операция по эвакуации обломков и останков пилота уже начата. Телеметрии от Иволги не поступает, но наши инженеры надеются, что защитный кожух выдержал нагрузку и кибермозг не получил критических повреждений.


Каляев сокрушенно покачал головой.


– Недоговариваете, Всеволод Яковлевич. До прибытия сюда я ознакомился с информацией о некоторых из ваших сотрудников. Денис Абрамцев, без сомнения, был способным пилотом. Но его группа годности – 2-Б. – Каляев взглянул Смирнову в глаза. – Надо полагать, именно по этой причине к службе в ВКС он был признан непригодным и начал карьеру в гражданском воздушном флоте, а здесь работал по гражданскому договору… Так что же с Абрамцевым не так?


– Формальность. Для всех, кроме Абрамцева и военных бюрократов. И проверяющих вроде вас, – не сдержался и добавил Смирнов. – У него четыре пальца на левой руке… было. Врожденная аномалия, какие отмечались еще в доатомную эру. 


– И что же? – Каляев удивленно приподнял бровь. 


– На свою беду, Абрамцев родился на Земле в регионе, прежде не пригодном к заселению, с высокой остаточной радиацией после локального терраформирования. Поэтому безобидный дефект в медицинской карте обозначен как «мутация вследствие перинатального облучения», а это форма 2-Б, и ни буквой выше. Он со своими девятью пальцами превосходно играл на рояле, но кого это волновало? 


– Вы были дружны с Абрамцевым?


– Нет. Но я изучил его личное дело подробно, – сказал Смирнов. – И подробно расспросил его самого, перед тем, как предложить ему должность. В техинспекции подходят к подбору сотрудников иначе?


– А что скажете насчет Иволги? – В ответ на пику Каляев перешел в наступление. – Мне известно, что она – не совсем обычный искин, Всеволод Яковлевич. ИАН – не лишенный рационального зерна, но авантюрный, сырой проект, который ваши сотрудники по своей инициативе продолжили в отсутствие главного разработчика! Если желаете знать мое мнение, Володин – гениальный ученый, но его намерение наделить искусственный интеллект личностью было недостаточно взвешенным. А ваше решение дать зеленый свет подобной авантюре попросту безответственно! Учитывая все практические риски, моральные и правовые коллизии… Впрочем, – тон Каляева чуть смягчился, – это мое частное мнение. Расследование покажет. – Он кривовато усмехнулся. – Так что Иволга, Всеволод Яковлевич? Насколько далеко простирается ее свобода?


– То есть, вы хотите знать, не могла ли машина устроить диверсию? – Смирнов усмехнулся в ответ. Теперь, когда игра пошла в открытую, он сразу почувствовал себя свободнее. – Подобное невозможно. Система имеет ограничительный программный код, не допускающий нанесение вреда человеку, и отвечает всем требованиям безопасности. Белецкий и его сотрудники тщательно проработали этот вопрос. 


Каляев скорчил недоверчивую мину. Смирнов с неудовольствием подумал, что в сомнениях инспектора в компетенции инженера ничего удивительного нет – Игорь Белецкий, чудаковатый и всегда теряющийся перед начальством человек с манерами рассеянного студента, мало кому внушал доверие с первого взгляда. Нормальной работе это не мешало, но с откомандированными на Дармын проверяющими бывали сложности и раньше. Ограничительный код в Иволге, хоть и «соответствовал всем требованиям» по заключению комиссии авианадзора планеты, тоже использовался не совсем обычный – но об этом, по мнению Смирнова, инспектору знать было совсем необязательно.


– Я слышал, – сказал Каляев, – предыдущая модель, Волхв, была выведена из эксплуатации после того, как заблокировала исполнение приказа пилота-человека. Это ли не диверсия?


– Это была программная ошибка в модуле обучения, связанная с недостаточной интенсивностью положительного подкрепления послушания. При конструировании Иволги она была учтена и исправлена, – отчеканил Смирнов официальную формулировку, скрывая внутреннее замешательство. В меру своих возможностей он старался вникать во все, происходящее на Дармыне: по образованию военный инженер, он неплохо разбирался в компьютерном «железе» и простых нейросетях – но кибербионика и концепции эволюционного и модернизированного байесовского обучения оставались для него темным лесом. Как, впрочем, и матмодели тектоников, и многоступенчатые прогнозы метеорологов, и многое другое. Смирнов тщательно подходил к набору сотрудников и привык верить им на слово, но каждый раз, вынужденный утверждать что-то за пределами своей компетенции, чувствовал себя не в своей тарелке. 


– Повторюсь: Иволга год – год! – отлетала без аварий, – сказал Смирнов. – Это очень надежная система; лучшая из существующих на сегодняшний день. Осмелюсь спросить, Михаил Викторович – Вы отдаете себе отчет, сколько труда и средств, сколько надежды в нее вложено? Что она значит для планеты? Иволга должна летать! 


– Осмелюсь спросить и я: вы отдаете себе отчет, что в ходе реализации экспериментальной программы в рамках вашего проекта только что произошло ЧП с человеческими жертвами?! – резко сказал Каляев, подавшись вперед. Впервые за два дня инспектор вышел из себя; появилось в его голосе что-то такое, отчего Смирнов на миг почувствовал себя проштрафившимся новобранцем. – Я обязан немедленно доложить на ТУР-5 в секторальное управление, чтобы сюда прислали следственную комиссию. Но не стану этого делать, потому как не хочу терять время и надеюсь на ваше, Всеволод Яковлевич, благоразумие. – Каляев с присвистом выдохнул и снова откинулся на спинку стула. – Произошло ЧП. Погиб человек. Вы, как и я, заинтересованы в скорейшем объективном расследовании; нам обоим не нужна огласка и нужна истина. Нам следует быть союзниками, а не противниками.


– Да. Простите за резкость: нервы. – Через силу Смирнов заставил себя подать ему руку. Каким бы неприятным типом ни был Каляев, сейчас он был прав. Конкретные научные программы, как бы они не были важны, де-юре мало касались командира базы: прежде всего Смирнов отвечал за благополучие сотрудников. Объективное расследование – все, что сейчас должно было его волновать. 


– Пока нам остается только ждать, пока горноспасатели поднимут обломки и доставят на базу останки погибшего пилота и искин. – Смирнов подавил вздох. – Хотите взглянуть на лабораторию, где будут вестись восстановительные работы?


На предложение провести его в святая святых лаборатории кибернетиков Каляев отреагировал благодушным кивком.


Выбираясь из-за стола, Смирнов подумал, что постарел. Уставная форма, которую пришлось нацепить из-за приезда инспектора, стала тесна, компактный лучемет в кобуре на поясе неприятно давил на бедро. По настоянию врачей Смирнов предпочитал традиционным блюдам белковые заменители, но Каляев, вопреки пресному виду, оказался гурманом. Сообщение о ЧП пришло прямо во время совместного обеда, и теперь от шатрангских деликатесов – или от нервного напряжения? – Смирнова мучила изжога; болели колени. Хотелось отправиться домой, принять таблетку и лечь, поручив Каляева заботам заместителя.


Но это было бы неправильно. Как сказал бы Каляев, «безответственно». 


– Тогда, идемте. – Преодолев секундную слабость, Смирнов распахнул перед Каляевым дверь. – Я сам проведу вас.


Взгляд его упал на монитор с открытой фотографией Абрамцева; погибший летчик смотрел недовольно и недобро, с вызовом, и Смирнов почувствовал легкий укор совести. 


Не все так просто и ясно было с Абрамцевым, как он расписывал Каляеву, но совсем не из-за группы годности. 


Денис Абрамцев был замечательным пилотом, почти идеальным сотрудником, но далеко не идеальным человеком: жестким, прямолинейным, требовательным, безжалостным к любым человеческим недостаткам, невнимательным к чужим нуждам. За рамками служебных инструкций с ним непросто было иметь дело, и Смирнов чувствовал себя неловко, сознавая, что сожалеет о гибели летчика меньше, чем тот, по справедливости, заслуживал.




***


Тишина в коридорах Дармына казалась Смирнову зловещей. По лицам немногих сотрудников, попадавшихся на пути в научный корпус, было понятно: новость о том, что на Хан-Араке разбился Абрамцев, уже разошлась по всей базе. Каляев шел на полшага позади; в своих безвкусных, до блеска начищенных туфлях он ступал неслышно, как кот. Смирнов время от времени вынужден был оборачиваться, чтобы проверить – не отстал ли он, и каждый раз, вопреки голосу разума, испытывал разочарование, обнаруживая инспектора рядом, все такого же аккуратного и прилизанного. Этот черт был не из тех, что могут сами собой исчезнуть, провалившись в породившую их бюрократическую преисподнюю – но, все же, Смирнову хотелось на что-то такое надеяться; на что именно, он и сам не понимал толком.


Желая немного оттянуть продолжение неприятного разговора и собраться с мыслями, он повел инспектора длинным путем, через стеклянную галерею над зимним садом, где земные пальмы склоняли листья к желтым кактусам с Южного Шартанга, а пушистый лишайник, когда-то привезенный Абрамцевым с Великого Хребта, взбирался по камням у пруда с разноцветными карпами. На выходе из галереи, на балконе с видом на сад, находился маленький кафетерий для сотрудников.


Обычно в послеобеденные часы в нем не было свободных мест, но сегодня оказался занят только один столик. В углу, у самого края балкона, пили кофе трое: женщина и двое мужчин. Женщина, заметив Смирнова, приветствовала его вымученной улыбкой. Главный инженер Дармына Игорь Белецкий ссутулился еще больше и уткнулся в чашку; астенично сложенный, с быстрыми нервными движениями – несмотря на седину на висках и высокий рост, рядом с соседом он выглядел подростком. Тот, крепкий мужчина средних лет в расстегнутой у горла куртке с шитыми «крыльями» на воротнике, встал и размашисто, по-штатски, отдал честь. 


– Всеволод Яковлевич! – Его лицо, обрамленное коротко остриженной шкиперской бородой, имело слишком крупные, несимметричные, но располагающие к себе черты. Говорил он грубоватым басом.


Расслышав в приветствии просьбу, Смирнов подошел.


– Слава. Сядь.


– Всеволод Яковлевич. – Садиться летчик не стал. – Разрешите участвовать в эвакуации.


Смирнов вздохнул.


– Слава, Валя, позвольте вам представить: Михаил Викторович Каляев, техинспектор. – Он обернулся к Каляеву. – Михаил Викторович, с Игорем вы уже знакомы. А этот нетерпеливый молодой человек – Вячеслав Витальевич Давыдов, второй испытатель на проекте «ИАН», – представил Смирнов мужчину-летчика, хотя вряд ли, учитывая интерес Каляева к проекту и его осведомленность, в том была необходимость. – И Валентина Владимировна Абрамцева, – Смирнов указал взглядом на женщину. – Старший научный сотрудник лаборатории киберсоциометрии. 


Каляев, до того беззастенчиво разглядывавший ее, вздрогнул и смутился. Но тут же принял подобающе-скорбный вид.


– Валентина Владимировна. Мои соболезнования. 


– Спасибо, – подобающе-вежливо откликнулась Абрамцева. Ее светлые, по плечи, волосы были небрежно заколоты на затылке. Одета она была просто, в форменные бежево-серые брюки свободного кроя, какие носили большинство сотрудников базы, и длинную рубашку из некрашеного льна, скупо расшитую у ворота черным бисером; однако этот рабочий, почти мальчишеский наряд ей шел. Черты землянина-отца, когда-то строившего первый на Дармыне аэродром, и матери-аборигенки, хрупкой женщины с гор, причудливым образом смешивались в ее облике, оставляя ощущение какой-то неправильности, но не отталкивающей, а, скорее, притягательной. Шатрангский год был всего на девяносто стандартных часов короче земного; к своему тридцать второму дню рождения Абрамцева оставалась очень хороша собой и обычно держалась одинаково доброжелательно и любезно со всеми. Но посчитавший такую непритязательную доброжелательность подлинным свойством ее натуры допустил бы серьезную ошибку. С людьми посторонними Абрамцева проявляла вовне только те чувства, какие считала нужным, и в этом умении с ней мало кто мог сравниться.


Но росла и училась Абрамцева в школе-интернате при Дармыне, так что Смирнов небезосновательно считал себя для нее человеком не вполне посторонним. Когда час назад, отделавшись ненадолго от Каляева, он спустился к ней в лабораторию, чтобы лично сообщить о смерти мужа – на миг самообладание изменило ей, приоткрыв импульсивное недоверие, сожаление, горечь, но, прежде всего другого – безмерное удивление. Смирнов понимал и разделял это чувство: не в ней одной – во многих, и в нем тоже – до сегодняшнего дня глубоко внутри жила уверенность, что в воздухе Абрамцев способен справиться абсолютно с чем угодно. 


«Что же там случилось, Денис?» – Смирнов встретился с Абрамцевой взглядом, но тут же отвернулся, боясь выразить больше, чем следовало бы. Абрамцева держалась спокойно, разве что, была чуть бледнее обычного. К чести своей, она не пыталась казаться убитой горем вдовой: Смирнов знал, что тепло из их с Денисом отношений ушло уже давно. Обычно они друг друга едва замечали. Но по-своему муж оставался ей дорог, она уважала его и сожалела о его гибели. Как и давний товарищ Абрамцева по летной практике на Земле, хороший пилот и хороший парень Слава Давыдов.


А прочее его, полковника Смирнова, не касалось. Даже если оно и было в действительности, это «прочее», в чем Смирнов, зная обоих, сомневался. 


Давыдов казался встревоженным и угрюмо морщил лоб – что ему, по характеру человеку пессимистичному и склонному к сомнениям, вообще было свойственно и отпечаталось на его лице сеткой привычных морщин, из-за чего он выглядел старше своего возраста. В действительности, ему только недавно исполнилось тридцать семь – но сейчас можно было бы дать все пятьдесят. Белецкий выглядел еще хуже: на инженере буквально лица не было. Игорь Белецкий восхищался Абрамцевым и был с ним, в каком-то роде, дружен, нередко бывал у Абрамцева в гостях, хотя тот, с высоты полета Иволги, считал кибернетиков кем-то вроде обслуги – но Белецкий таких тонкостей не замечал или не хотел замечать; отношения с людьми он строить не умел – зато в разумных машинах разбирался настолько, насколько, возможно, не разбирался даже его знаменитый учитель и бывший руководитель, академик Володин. Основы проекта достались Белецкому от Володина «в наследство», но Иволгу и предшествовавшего ей Волхва он по праву считал своими детищами, и тут с его стороны крылось большее, нежели обычная конструкторская гордость – он переживал за искина, как за живого человека. В первые годы полетов ранних модификаций Волхва аварии случались нередко, было и несколько смертельных случаев, и каждый раз инженер делался сам не свой – но этот удар перекрыл по силе все прочие. Гибель Абрамцева и беспокойство за Иволгу совершенно выбили инженера из колеи; на него было просто жутко смотреть. Он, вероятно, считал, что сидит в кафетерии, чтобы помочь Валентине справиться с первым шоком, но, как предполагал Смирнов, на самом деле все было наоборот: это Абрамцева и Давыдов вытащили его из лаборатории и отпаивали кофе, чтобы он не надумывал себе лишнего. «Хочешь помочь себе – помоги другому»: Валентина Абрамцева была мудрой женщиной.


– Всеволод Яковлевич, – напомнил о себе Давыдов – Разрешите провести эвакуацию на Волхве. Это значительно ускорит дело. 


Удивляться его настойчивости не приходилось; если бы Смирнов не велел секретарю отклонять все вызовы, кроме срочных, просьба наверняка последовала бы еще раньше. В отношении некоторых вещей второй испытатель был катастрофически недогадлив. 


– Разве Волхв не выведен из эксплуатации из-за ошибок в работе модуля обучения? – немедленно влез Каляев.


– Эксплуатация навигационного искина Волхв приостановлена, – с нажимом сказал Смирнов. – Но при необходимости может быть возобновлена: производство второй Иволги и переоборудование под нее СП-45 было признано нецелесообразным по финансовым соображением, так что система с вертолета не была демонтирована. О чем Вячеславу, как второму испытателю и замкомэску, конечно, известно. – Смирнов сердито взглянул на Давыдова. – Подготовь докладную с обоснованием целесообразности твоей инициативы, Слава, с учетом всех инцидентов и обстоятельств: я рассмотрю. 


– Понял. Сделаю. – Летчик наконец-то сел. 


– Обе нештатные ситуации с Волхвом, после которых было принято решение о приостановке эксплуатации, произошли в дежурство Абрамцева, – неохотно объяснил для Каляева Смирнов. – У Вячеслава с машиной больше взаимопонимания. 


– Взаимопонимания с машиной?! – Брови Каляева поползли вверх. 


Белецкий дернулся, собираясь что-то ответить. Смирнов поспешил вмешаться:


 – Лучше с ней контакт. Игорь! – рявкнул он на инженера. – Мы идем на стенды, после – в твою лабораторию. Проследи, чтобы там был порядок. 


– Д-да, к-конечно. – От стресса инженер начал заикаться сильнее обычного. 


Едва не опрокинув чашку себе на колени, он ушел. Абрамцева молча прихлебывала кофе, стараясь не слишком задерживать взгляд на Давыдове. 


Обменявшись с летчиком парой незначащих фраз, поспешил уйти, уводя Каляева, и Смирнов. 


– Похоже, не все гладко складывалось в личной жизни Дениса Абрамцева.– сказал Каляев, едва они отошли на два десятка шагов. – Он знал?


– Личная жизнь сотрудников базы меня не касается, – отрезал Смирнов.


– И все же: он знал? Или, возможно, мог узнать перед вылетом?


Смирнов резко остановился.


– К чему вы клоните?!


– Я всего лишь пытаюсь разобраться в ситуации, – Каляев поднял руку в примирительном жесте. – В которой пока, говоря вашими же словами, совершенно ничего неясно.


– Ваше право. И все же, просил бы вас быть аккуратней с гипотезами, – раздраженно бросил Смирнов прежде, чем двинуться дальше. Грохот его шагов разносился по всему коридору.


Каляев, пожав плечами, поспешил следом.




Валентина Абрамцева проводила Смирнова и вышагивавшего рядом с ним инспектора взглядом; затем повернулась к Давыдову:


– Весь Дармын уже знает об аварии. Сбор материалов для расследования уже начался. Но мне все еще не верится…


– Мне тоже, – тихо, почти шепотом ответил ей Давыдов.


– Что теперь будет, Слава? С проектом, с нами… со всеми нами здесь. 


– Хотел бы я знать. – Он сжал под столом ее пальцы; она ответила на пожатие. – Бедный Дэн. Бедный Игорь. И Смирнов. Каляев этот… Как он тебе? 


– Непонятный тип. На безобидного бумагомараку не похож.


– Пожалуй.


– Такому палец в рот не клади – не откусит, так дактилоскопию сделает. – Взгляд Абрамцевой сделался задумчивым. – Потом надо будет разузнать о нем. Наш дядя Сева не промах, но этот Каляев его, если захочет, с потрохами сожрет… Чует мое сердце, гибель Дениса не последняя наша беда. Что-то очень скверное происходит, Слава. 


Он кивнул, соглашаясь, и сжал ее руку крепче.




***


Три дня спустя Валентина Абрамцева водила Каляева по планетарному музею.


Пятьдесят лет назад географы совместно с антропологами и техниками поставили первую экспозицию в поврежденном землетрясением ангаре. С тех пор новые поколения сотрудников поддерживали, дополняли и совершенствовали ее. Миниатюрные ландшафты Северного Шатранга издали выглядели почти настоящими: по глиняным руслам рек бежала вода, пластиковые вулканы Великого Хребта выбрасывали пепел и подкрашенный пар, от которого набухали «облака» из синтетической ваты: они ползли по низким балкам вдоль потолка и закрывали собой лампу-«солнце», защищая землю от слишком жесткого излучения: серо-коричневые, угрюмые, плотные.


В настоящем небе на малых воздушных судах они разрушали в короткий срок даже очень хорошо защищенные двигатели. На равнинах большой объем грузовых и пассажирских перевозок обеспечивал автотранспорт и железные дороги, по которым непрерывно курсировали скоростные поезда; так же снабжались и высокие, в среднем около полтора тысяч метров над уровнем моря, но обширные и обладающие сглаженным рельефом предгорные районы, как тот, в центре которого располагался Дармын. Но две проблемы, и обе – крайне значимые, были таким путем неразрешимы: трансфер через Великий Хребет, разделявший Северный материк Шатранга на две части, и грузообмен с высокогорными добывающими предприятиями и связанными с ними научными станциями. На высотах в три-четыре тысячи располагались шахты, где наемные работники из горцев и немногочисленные шахтеры-колонисты, способные полностью акклиматизироваться на такой высоте, добывали главный экспортный ресурс Шатранга – джантерит: минерал, необходимый для производства покрытия внутренних камер нуль-транспортных порталов. Ввиду дороговизны и сложности космического строительства таких порталов создавалось на каждую планетарную систему не больше двух-трех штук, однако они были огромны и нуждались в постоянном обновлении, так что и джантерита требовалось порядочно. Когда на заре эры космической экспансии была открыта возможность космической нуль-транспортировки, все ожидали, что вскоре появится и технология создания планетарных порталов. Но этого – как и многих других ожидаемых открытий – так и не произошло, так что проблема логистики стояла перед человечеством в целом весьма остро; однако на Шатранге она приобрела воистину ужасающий размах.


В эру нуль-пространственных переходов, суборбитальных челноков и галактических крейсеров о значении простых машин, самолетов, кораблей почти никто уже не задумывался – настолько жителям развитых миров они были привычны; невозможность быстро переместиться или переправить груз из одной точки планеты в другую казалась фантастической, необходимость организации производства в непосредственной близости от сырьевой базы представлялась нелепой и невозможной – отдельные высокотехнологичные материалы могли поставляться с разных континентов и даже с разных планет. Почти все заселенные миры имели достаточные запасы урана и тория, чтобы не беспокоиться о невозможности перемещения ядерного топлива и его компонентов через нуль-порталы, и с успехом обеспечивали свои транспортные потребности сами; Шатранг был одним из немногочисленных исключений. Поскольку первоначально колонизационные стройки закладывались «как обычно», практически без учета особенностей местной логистики, дела в первые полвека колонизации шли плачевно. Но человечество училось на своих ошибках: постепенно колония росла и крепла, училась перебиваться углеводородами и ветряными электростанциями.


Раз в несколько минут гудение генераторов, подпитывавших экспозиции в музейном ангаре, усиливалось. Тогда кратеры вулканов окрашивались красным, по поверхности морей пробегали волны, содрогались рассекавшие землю сети железных дорог и электросетей. Фигурки людей оборачивались к зрителю; они были совсем малы, но проработаны настолько детально, что лица – встревоженные, вопрошающие, безразличные – врезались в память. Напуганная девочка во дворе школы; бригада рабочих у покореженного железнодорожного полотна; двое геологов в кабинке канатной дороги над пропастью; рассерженный генерал, прогуливающийся у автомобиля с задранным капотом; рабочие-горняки с кислородными баллонами, собравшиеся у входа в шахту; охотники у костра; горноспасатели со скрытыми противоснежными очками лицами – настороженные, собранные…


 Это был не музей – произведение искусства, созданное, скорее, со скуки и для развлечения, чем с какой-либо иной целью, но вся история колонизации Шатранга и сегодняшняя жизнь планеты отражалась в нем. Летопись нелегкой борьбы, проб и ошибок, обидных поражений и редких, драгоценных удач… 


Впрочем, она мало волновала Каляева, хоть он и слушал с приличествующим ситуации любопытством и даже задавал вопросы. Его интересовали Иволга, Абрамцев и авария; все остальное было только поводом, чего он особо и не скрывал.


– Это Хан-Арак? Вот Баранья гряда, а ущелье Трех Пик здесь, да? – спросил он, приглядываясь к пластиковым вершинам. 


– У вас хорошая память, – с оттенком уважения в голосе сказала Абрамцева. Опознать на экспозиции маленькое ущелье, единожды увидев его на карте, было совсем непросто. 


Каляев, как несложно было заметить, чувствовал себя довольно-таки неловко и не понимал, как лучше держаться в разговоре. Очевидно, ему совсем не хотелось показаться грубияном – но еще меньше хотелось остаться в дураках, помалкивая из обходительности.


– Валентина Владимировна, я спрошу прямо: что вы думаете об аварии? – решился, наконец, он.


– Горы не любят птиц, – с едва заметной усмешкой сказала Абрамцева.


Это горское присловье уже было ему знакомо, и оно ему, конечно, не нравилась.


– Вы что же, верите во всякую мистическую дребедень?! – Каляев, прежде не допускавший подобной мысли, изумился неподдельно. 


– Еще недавно я верила в мастерство Дениса и непогрешимость «Иволги»: эту веру не так-то просто утратить. – Абрамцева искоса взглянула на Каляева. – Что для вас, Михаил Викторович – дребедень, здесь, у нас – жизнь. Ее философия, если угодно, – добавила она, заметив, что Каляев не понял иносказания и готов начать спорить. – Моя мать знала, что летающие ящеры вымерли столетия назад и нет никакого Белого Дракона. Но, все же, каждый раз, когда отцу приходилось отправляться в горы, она заставляла его надевать амулет… Драконий зуб, так у нас его называют. Потом его стала носить и я. – Абрамцева тронула отворот куртки, куда обычно крепился «зуб». На Шартанге стояла поздняя осень, и в музейном ангаре было прохладно. – Понимаете?


– Суеверия коренных народов выше моего понимания, – проворчал Каляев. – Впервые в жизни это меня огорчает. Так что же, по-Вашему, самолет съел дракон?


– Я такого не говорила. Но не возьмусь утверждать и обратного, – без тени улыбки сказала Абрамцева.


Каляев неодобрительно покачал головой, но нашел в себе силы промолчать. 


Загудели генераторы, и маленькие фигурки шатрангцев обернулись в его сторону; в их лицах ему на миг почудилась угроза, заставив рассердиться на самого себя: вот так наслушаешься баек и сам сделаешься суеверным дураком.


– Суеверие – форма протонаучного знания, – будто подслушав его мысли, подлила масла в огонь Абрамцева. – Первая, наивная попытка обобщения человечеством эмпирического опыта. Из суеверий на заре времен родилась религия, но от них же позднее пошла и наука. Ошибкой было бы относиться к ним легкомысленно.


– Вырастая, ребенок оставляет погремушки в детской, – возразил Каляев.


– Справедливо. Но что вы видите вокруг? – Абрамцева развела руками над пластиковым ландшафтом; ближайший гейзер выпустил облако пара – и, вместе с ним, несколько мыльных пузырей. – Шатранг – молодой мир, полный загадок, неизвестности, неопределенности. На Земле это детская забава, но здесь мы не нашли лучшей модели для одного из интереснейших – и досаднейших – местных феноменов. Символично, вам так не кажется?


– Ну да, – хмыкнул Каляев. – «Дыхание дракона», или как там ваши метеорологи зовут эти штуки? 


Вдвоем они проводили стайку пузырей взглядом. Окруженные едва видимой с земли радужной оболочкой шарообразные газовые облака, возникавшие после извержений малых гейзеров, мигрировали в воздухе на сотни километров и особенно часто наблюдались на воздушных трассах, буквально «атаковали» машины, нередко становясь причиной аварий. При этом, скудные данные с беспилотных метеозондов до сих пор не дали возможности объяснить, что же «дыхание» собой представляет. 


– До моих ушей доходили разговоры о «небелковой жизни» и других подобных неподтвержденных теориях, – сказал Каляев. Отказ от снисходительно-пренебрежительного тона дался ему непросто. – По-вашему, в этом есть зерно истины?


– Сомневаюсь, – с сожалением признала Абрамцева. – Но специалисты продолжают наблюдения.


– В надежде на чудо?


– На новые методы исследования. На удачу. И на чудо тоже.


Каляев начал говорить что-то о вреде магического мышления. Абрамцева его почти не слушала: на макете ущелья Трех Пик она вдруг разглядела деталь, которой не замечала прежде: на самом дне, среди серых скал из-под снега торчал драконий скелет. 


– Если правильно смотреть, всегда можно увидеть нечто новое, – рассеяно пробормотала она. На Хан-Араке должен был два часа назад приземлиться катер Давыдова; оттого совпадение показалось ей особенно жутким. 


– Не будет ли бестактным пригласить вас продолжить этот разговор за чашкой кофе? – прервал ее размышления Каляев. 


– Ничуть. – Абрамцева улыбнулась, вновь овладев собой. – Экскурсию можно считать завершенной?


– Если вы не возражаете.


 Каляев, которому музейный ангар уже порядком надоел, быстрым шагом направился к выходу. Большой разноцветный пузырь лопнул, коснувшись его плеча; Каляев не заметил его, но на пиджаке остался мыльный след.


Абрамцева задержалась, чтобы отключить подачу энергии на экспозицию и догнала инспектора уже у дверей ангара.


Снаружи холодный порывистый ветер раскручивал декоративный флюгер на крыше и наполнял конусы ветроуказателей у кромки летного поля.


– Вы наверняка объездили половину галактики, и, кажется, она успела вам наскучить, – сказала Абрамцева. – Каковы они, другие планеты?


– А вы никогда не покидали Шатранг? – ответил Каляев вопросом на вопрос.


– Даже на орбиту не поднималась: Денис обещал, но… как-то не сложилось, – с запинкой закончила Абрамцева. – Конечно, есть библиотека Географического Общества: сенсорные фильмы, видеохроника, книги – но это все не то. Они слишком формальны.


– А что же «то»? 


– Человек. Который смотрит, делает снимки, пишет, запоминает. – Она улыбнулась. – Слава пытался рассказывать мне о Земле и других планетах: он наблюдателен – но, к сожалению, рассказчик из него обычно неважный, хотя иногда... – Она замолчала, досадуя на промашку.


Каляев обозначил в уголках рта понимающую улыбку – он, разумеется, заметил, что она упомянула не мужа, и заметил, что она заметила; и намерено дал ей это понять.


– Вы всегда столь бесцеремонны? – со вздохом спросила Абрамцева.


– Только когда этого требует дело. И когда не вижу в этом особого вреда. – Улыбка с лица Каляева исчезла. – Позвольте на чистоту: гибель Дениса Александровича потрясла и расстроила вас, безо всякого сомнения – у меня и в мыслях нет обвинить вас в черствости или чем-то подобном. Но на ваше лицо не легла «тень Дракона», как тут говорят. Вы снимите траурные цвета так скоро, как позволят приличия. И вряд ли мои расспросы могут ранить вас.


– Возможно. – Она пожала плечами, не отрицая и не соглашаясь. 


– Расскажите об Абрамцеве.


– Я восхищалась им. 


– Вы прожили с ним десять лет – и это все, что вы можете сказать? – Каляев открыл перед ней дверь научного корпуса и посторонился, пропуская ее вперед.


– Это все, что я хочу сказать. – Абрамцева взглянула на него с насмешкой. – Но в нашем случае это одно и то же. 




***


Вечерело; в административном корпусе полковник Смирнов в своем кабинете включил свет.


Третий день кряду, едва удавалось на время отделаться от Каляева, Смирнов запирался у себя и просматривал старые отчеты о технических испытаниях и психосоциальных экспериментах с Иволгой. С неудовольствием он вынужден был признать, что Каляев заразил его сомнениями – которые не рассеивались несмотря на то, что он не находил для них объективных оснований. 


Не было их.


И все-таки он не позволил Давыдову вывести из ангара Волхва, а теперь беспокоился, как тот управится в горах с неповоротливым устаревшим катером, и сердился на себя за это подспудное недоверие. Всего в эскадрилье базы Дармын несло службу шестеро летчиков – трое штатных пилотов ВКС, трое гражданских; и еще столько же каждые полгода приезжало на стажировку. Эскадрилья Дармына на бумаге называлась научно-техническим подразделением; должность первого испытателя в «ИАН» и комэска девять лет как занимал Абрамцев. Давыдов, тоже гражданский специалист, после появления на базе быстро стал «номером вторым», что, к некоторому удивлению Смирнова, среди офицеров базы не вызвало недовольства. Наоборот, даже пошли разговоры, что «первого» и «второго» неплохо было бы поменять местами: Давыдова коллеги уважали и любили.


Но сам он, когда Смирнов наполовину в шутку, наполовину всерьез заговорил с ним об этом, только посмеялся: «Наибольшей любовью в коллективе пользуется повар: так, может, его в ваше кресло усадить, Всеволод Яковлевич?»


«Всеволод Яковлевич бы не отказался. Да только кто ж ему разрешит». – Смирнов потер слезящиеся с недосыпа глаза. Его грызла тревога. 




***


Давыдов стоял на смотровой площадке научной станции Хан-Арак на западном отроге Великого Хребта Шатранга. Пропасть глубиной в двести тридцать метров притягивала взгляд; невысокие перила из деревянных балок не казались от нее достаточной защитой.


«Отчего так?» – Давыдов не без труда поборол желание отойти, на всякий случай, назад: из кабины далекая земля выглядела привычно и никогда не вызывала желания свалить машину в штопор. Но в горах высота пугала и манила. 


Особенно здесь, на Хан-Араке; на горском наречии – в драконьем гнезде. Но летающие ящеры вымерли много столетий назад, не оставив после себя ничего, кроме белых костей, которые находили иногда в расселинах, и дальних родичей – серокрылых стрижей-невидимок, орлов Габрева и других птиц, чья численность медленно сокращалась. «Горы не любят птиц», говорили горцы, вкладывая в эти слова намного больше, чем мог понять землянин; но в последние годы они все чаще прямо подразумевали под птицами катера и вертолеты колонистов. Жители западного отрога Хребта поклонялись духу Белого Дракона, оставляли подношения снежным призракам, страшились поступи ледяных великанов и злобных проказ подземных карликов, и мало верили в науку, разъяснявшую природу оптических иллюзий, причины схода лавин и переменчивой активности гейзеров. 


Стояла холодная для первой половины осени погода: температура держалась ниже нуля по Цельсию, с неба валил серый, густо сдобренный пеплом снег; за его пеленой смутно угадывались очертания скал на другой стороне пропасти. Снегопад то усиливался, то чуть стихал, отчего видимость становилась лучше и скалы словно приближались – безмолвные, грозные чудовища. Глядя на них, Давыдов думал: здесь, в этом суровом и диком мире, где Великий Хребет плюется паром и пеплом в вечно пасмурное небо, ледяные великаны и подземные карлики намного ближе человеку, чем разведзонды и сейсмодатчики. Пейзажи Хребта напоминали Давыдову старинный черно-белый видеофильм о южном полюсе Земли: одну из немногих сохранившихся кинолент, снятых в те времена, когда таяние льдов еще только начиналось. Иногда Давыдов чувствовал сожаление, что не родился на три столетия раньше, чтобы успеть увидеть Антарктику своими глазами. Человечество обрушилось на нее всей своей мощью, уничтожило ледяные горы, изменило самый южный материк Земли до неузнаваемости и приспособило под свои нужды… 


Но Шатранг оказался норовистой планетой. Иногда мысль об этом радовала Давыдова; но не сейчас. С момента аварии прошло три дня: это были три плохих дня, и следующие не обещали стать лучше. 


Он привез на станцию груз расходников и продуктов взамен тех, что сгорели вместе с Иволгой Абрамцева, а назад должен был забрать половину последней партии джантерита, и, кроме нее, останки машины и пилота – те, что удалось за короткий срок найти и спустить к станции спасателям. Однако буквально все шло наперекосяк: портилась погода, ломались автопогрузчики. Взрыв Иволги вызвал обвал и сход нескольких лавин, забравший жизни двоих горцев-охотников. По некоторым предположениям, могли быть и неявные последствия – произошедший обвал мог нарушить локальное геодинамическое равновесие и изменить обычное распределение снега в горной системе. Белый Дракон сердился на глупых людей с ручными железными птицами и мог рассердиться еще сильнее – но то, что эксплуатация старого катера в таких условиях может спровоцировать новые несчастья, Каляев не понял или не захотел понять. А Смирнов посчитал неразумным идти на конфронтацию и действовать без учета его мнения, и даже велел составить ускоренный график поставок на случай, если небо для искинов останется закрытым на продолжительный срок: в зимний период и ранней весной катера в горы не летали. До появления Волхва и Иволги работа замирала на всем протяжении Великого Хребта почти на пять месяцев. Без подвоза взрывчатки, батарей и кислородных баллонов останавливалась добыча в шахтах: работники просто пересиживали нелетный сезон на сброшенных в конце осени продуктовых запасов. Такой разрыв в экспорте джантерита проделывал в бюджете планеты критическую прореху: генштаб ВКС Шатранга и органы авианадзора готовы были бесконечно закрывать глаза на недостатки и особенности проекта ИАН ради возможности ее заткнуть. Как показала зима прошедшего года, одна Иволга успешно справлялась с обеспечением всем необходимым пяти шахт и связанных с ними станций, а Волхв мог взять на себя еще три. 


Но катер – ни одной, насколько бы умелым ни был пилот. На катере без крайней необходимости зимой в горы не совался даже Абрамцев.


Запищал коммуникатор. Давыдов нажал кнопку приема.


– Выгрузка закончена, – протрещал наушник голосом старшего смены.


– Хорошо, – равнодушно отозвался Давыдов. – Начинайте погрузку. Можете не спешить.


Из-за погоды спасатели до сих пор не спустили последние обломки к станции, так что торопиться было некуда. Вылет откладывался и откладывался; перспектива ночевать на станции совсем не добавляла радости.


Обычно на время погрузки-выгрузки Давыдов оставался в кабине: на месте отдавал распоряжения, болтал со скучающим искином и операторами механических погрузчиков. Но сегодня старая машина и суета на посадочной площадке слишком напоминала ему о Земле. О времени, когда он летал вторым пилотом на допотопных транспортных самолетах, а Денис Абрамцев был командиром экипажа. О земных, белых облаках и белом снеге…


Угрюмые небеса низко нависали над горами, скрывая вершины Хребта. Шатранг был прекрасен и безжалостен, слеп к людским надеждам и слабостям, нетерпим к ошибкам. Эта планета идеально подходила Абрамцеву, или, вернее сказать, Абрамцев подходил ей.


«Что же могло случиться?» – Давыдов на шаг отступил от края пропасти. Дурные предчувствия ворочались в груди; ему не хотелось искушать судьбу. 


Скрипучий голос раздался совсем рядом, заставив его вздрогнуть:


– День мертвых. Тяжелый день.


– Да. – Давыдов обернулся. Позади стоял старый горец; Давыдов припомнил его имя – Нуршалах: командир отряда спасателей, майор Ош ан-Хоба, приходился ему сыном. 


«Днем мертвых» у народа Хан-Арака – у «детей Дракона», как они сами себя называли – считался четвертый день со дня смерти, в который справляли поминальные обряды. Давыдов внимательно взглянул на старика, ожидая, что тот скажет: горцы редко затевали разговор просто так, от скуки – но и переходить сразу к делу считалось у них дурным тоном.


На обветренном лице Нуршалаха ан-Хоба читалось беспокойство: опытный взгляд старика через притихший снегопад ощупывал Баранью гряду, возвышавшуюся на северо-востоке. Ближайший к станции пологий склон, поросший редким лесом, выглядел неопасно, а боковые склоны тем более не угрожали ей – но над лесом гора уходила круто вверх, и снега там, под самой вершиной, скапливалось предостаточно. За столетье наблюдений он никогда не сходил весь целиком, да и лавинный сезон еще не начался – но осень выдалась необыкновенно снежная, оттепели перемежались с обильными снегопадами. Выглядели горы угрожающе. 


– Дракон сердится, – сказал старик; он хорошо говорил по-русски, почти без ошибок. – Он зол, как муж, что каждый вечер находит в супе овечью шерсть. Он ест и ест, но наступит час, когда терпение его лопнет. Будут еще тяжелые дни. Дурные дни.


Давыдов промолчал. Ему и прежде случалось говорить с живущими при станции стариками: он знал, что те всегда щедры на плохие прогнозы – но этот имел все шансы сбыться. 


– Все чужаки неразумны, как дети. – На лице старого горца проступила странная полуулыбка. – Но вы желаете нам добра. Вы сделали много добра, ты и твой друг. Мы сожалеем о его смерти.


– Я был ему плохим другом, – пробормотал Давыдов. – Но спасибо за твои слова, Нушалах-ан.


– Твоего друга забрал Дракон. Отнимать у Дракона добычу – к беде, но таков ваш обычай, – продолжил старик, чуть помолчав. – Ош, мой сын, пришел в мир как сын Дракона, но стал одним из вас. Многие молодые хотят быть, как вы, и мы, старики, не смеем винить их за это. Они служат вашему закону и соблюдают ваши обычаи: Ош забрал у Дракона останки твоего друга и везет сюда.


– Я знаю, он выходил на связь со мной час назад. – Давыдов показал на коммуникатор. – Скоро его работа будет закончена и он вернется сюда.


Старик кивнул.


– Мне говорили, Ош хороший работник.


– Отличный, – с улыбкой сказал Давыдов. Майор-спасатель нравился ему; они были неплохо знакомы.


– Он тоже хорошо отзывался о тебе, Вячеслав. – Старик с трудом выговорил непривычное имя. – Хабен и Арбу тоже уважали тебя. 


Так звали погибших охотников; Давыдов невольно отвел взгляд.


– Я сожалею об их смерти. И мои товарищи. И командующий нашей базы внизу, полковник Смирнов – в почте есть диск с его видеообращением. – Давыдов заставил себя снова взглянуть старику в глаза. – Я мало знал Арбу и Хабена, но наши короткие встречи доставляли мне удовольствие. Я буду помнить их. 


– У каждого в Драконьем Гнезде найдутся слова для Арбу и Хабена; и для тебя у многих нашлись бы слова, долгих тебе лет. Но твой друг был не таков, как ты. – Старик помолчал. – Мы уважали его силу и храбрость – но ни у кого из нас нет для него достаточно слов; мы знали его меньше, чем мало, потому как он вовсе не хотел нас знать. Таков уж он был. Но это против обычая – провожать молчанием. Идем со мной; справим день мертвых, как полагается. 


Давыдову оказалось непросто не показать изумления.


– Мне лестно твое приглашение, Нуршалах-ан. – В этом Давыдов ничуть не покривил душой. – Но разве оно – не против обычая? Я – чужак. Чужакам не место на обрядах детей Дракона.


– Мой сын Ош, сын Дракона, справляет ваш обряд, потому за нашим столом ты сегодня можешь занять его место. – Улыбка на лице старика была похожа на трещину. Ирония ситуации доставляла ему несомненное удовольствие; по земным меркам, странное и не вполне уместное – но на Шатранге от земной мерки было мало проку: это Давыдов понял еще в свой первый год на планете.


– Что ж. Раз ты считаешь мое присутствие возможным, я с благодарностью принимаю твое предложение, Нуршалах-ан. Веди. – Давыдов, бросив последний взгляд на пропасть, пошел за стариком к станции. Чего бы тот ни хотел на самом деле – приглашение было не из числа тех, от которых можно было отказаться, не нанеся большой обиды. 




До появления колонистов народы высокогорья жили в разрозненных деревеньках на четыре-пять домов. Но после колонизации жизнь стала стягиваться к новым средоточиям тепла и пищи – шахтерским поселкам и научным станциям, где можно было получить помощь, обогреться, поглазеть на чудеса техники и заработать: рук всегда не хватало. За полвека между горцами и землянами образовался своеобразный симбиоз, которым обе стороны – с некоторыми оговорками – дорожили. Ближайшая к станции Хан-Арак горская деревня, где проживало три десятка человек, находилась от нее в получасе пешего пути, образуя неправильный треугольник со станцией и рабочем поселком при шахте. Некоторые шатрангцы – в основном, одинокие старики и те, чьи близкие работали с колонистами или служили в спасотряде, – жили прямо на станции: для них был даже построен отдельный домик.


 Именно к нему направился Нуршалах ан-Хоба. Давыдову прежде приходилось бывать внутри, но лишь в главной комнате, где жильцы ели и принимали гостей; теперь же старик провел его в заднюю часть дома и оттуда – на чердак. 


– Промеж земли и неба. Так положено, – объяснил старик почему-то шепотом.


Давыдов молча шел за ним. «Тайные собрания» на чердаках напоминали о детстве; но сейчас все происходило всерьез – и от этого делалось не по себе. 


Чердачное помещение было разделено на две части перегородкой, но и половина оказалась достаточно просторна. На лавках за длинным столом сидело десять человек горцев: кроме стариков, было несколько молодых мужчин и женщин. Горели жировые свечи, в воздухе от курительных трубок и подожженных ароматических трав клубился дым: запах стоял густой, чуть сладковатый. Вдоль стен висели бараньи и козьи черепа.


– Прежде к поминальному столу приводили жертвенного зверя, – свистящий шепот Нуршалаха навевал жуть. – Мы говорили, он слушал, пока старейший не отпускал его на вечные луга. Там зверя встречали ушедшие: он говорил с ними за нас, повторял им наши слова, а здесь женщины коптили мясо в дыму травы хас-но, и мы утоляли печаль прощальной трапезой. Но вы, чужаки, принесли перемены. – Старик пристально взглянул на Давыдова. – Все меньше хорошего зверя в наших горах. И лестницы ваши узки и хрупки – сюда не провести зверя. 


 Давыдов сдержанно улыбнулся, скрывая замешательство.


– Поэтому ты привел меня, Нуршалах-ан?


Старик засмеялся, а следом и другие горцы. Мрачная торжественность немного развеялась.


– Время идет: человек сменяет человека, обычай сменяет обычай. – Нуршалах ан-Хоба провел Давыдова к свободному месту за столом и сам сел рядом. – Мой дед верил, что мертвый козел сможет говорить с его дедом, но никогда не усомнился бы в том, что железная птица не может летать. Теперь все наоборот. 


Над столом прошуршал одобрительный шепоток. 


– Некоторые из нас тоскуют по прежним временам, и на то есть причины, – продолжил старик, – но когда мне было столько лет, сколько сейчас моему внуку, моя мать варила нам суп из старых отцовых рукавиц; потом кончились и они. Трое моих маленьких братьев и половина всех детей в деревне умерли, а взрослые мужчины обратились в зверей и рвали друг друга, как звери. Сейчас железные птицы привозят нам мягкое мясо в железных банках: у него дурной вкус, но его хватает, чтобы всем наестся досыта: только глупец, не знавший голода, скажет, что это не имеет значения. Ты друг детям Дракона, Вячеслав. Сегодня ты один из нас.


– Для меня это честь. – Давыдов обвел взглядом собравшихся за столом людей. Все они смотрели на него, но в то же время – мимо: все же он оставался чужаком, был лишним здесь, хоть никто и не считал его лишним. Это была одна из тех особенностей общества шатрангского высокогорья, о которых бестолку было задумываться, пока сам не выучишься думать, как горец.


«Валя бы все поняла: а я не могу…» – Давыдов втянул носом дым от пододвинутой стариком курильницы. Абрамцева бы и поняла, и объяснила – как уроженка Шатранга и как бывший антрополог. Но она осталась на Дармыне наводить мосты с инспектором Каляевым. Давыдов с сожалением подумал, что вряд ли с ней удастся увидеться раньше следующего вечера.


Первым слово взял высокий седой старик, сидевший по левую руку от Нуршалаха; он говорил на гортанном горском наречии об Арбу Упорном и Хабене Храбром, тружениках и охотниках; затем слово взял молодой охотник со вплетенными в косы черными лентами, и настал черед Арбу Веселого и Хабена Удачливого, весельчаков и балагуров; слова языка детей Дракона беспорядочно мешались в его речи с русскими. Следующей заговорила старуха, которой Арбу приходился племянником. 


Дым щекотал ноздри.


Давыдов слушал, пытаясь придумать, что же сказать ему. Слушал и вспоминал…




Он родился в центре Евразии, в городе, где древнюю каменную крепость зажали в кольцо громадины небоскребов, а по окраинам еще ютились малоэтажные коробки трущоб; из-за промышленного загрязнения снег там, случалось, ложился того же оттенка, что на Шатранге. В юношескую летную школу Давыдов поступать не собирался: пошел вместе с другом, за компанию. Друга после первых экзаменов отчислили, а он втянулся, увлекся. Но в академию ВКС, к огорчению инструкторов, не пошел, выбрал гражданское училище: его не привлекали сверхзвуковые скорости, сверхтяжелые бомбы и дальний космос – он хотел летать на Земле. К тому же ради академии нужно было уезжать за тридевять земель, а училище находилось в соседнем городе. Там, в студенческом турклубе, он впервые встретился с Абрамцевым – в то время уже без пяти минут выпускником. 


Денис Абрамцев не был, в обычном понимании, заносчив или высокомерен – открыто он не выказывал окружающим своего пренебрежения, даже если испытывал что-то подобное. Но вольно или невольно он распространял вокруг себя какое-то смутное чувство превосходства, особенно неприятное для многих тем, что оно соответствовало действительности. Другие завидовали его успехам у женщин: Абрамцев был красив и умел себя подать, когда хотел; даже его изуродованную врожденной мутацией четырехпалую руку – которой он, втайне ото всех, стеснялся – девушки считали милой «пикантной» особенностью. Но Давыдов был далек от того, чтобы чувствовать зависть: недостатка в способностях или внимании он никогда не испытывал, но звезд с неба хватать не пытался, потому без лукавства признал за новым знакомым старшинство и первенство. А со временем проникся и некоторой симпатией: несмотря на всю тяжесть характера, Абрамцев был не лишен своеобразного обаяния. После выпуска Давыдов рад был попасть к нему в экипаж. Абрамцев был ошеломляюще хорош во всем, что делал; только с людьми у него не ладилось. Впрочем, казалось, это его устраивало.


 На Земле Абрамцева ничего не держало: когда карьера застопорилась, он охотно принял предложение вступить вольнонаемным в экспедиционный корпус и отправиться осваивать отдаленные колонии; просто подписал контракт и через неделю улетел, коротко попрощавшись с Давыдовом и парой товарищей, отношения с которыми с горем пополам можно было назвать приятельскими. 


Как и когда в точности Абрамцева занесло на Шатранг, Давыдов не знал: Абрамцев не рассказывал. Ходили слухи, что это назначение было своего рода ссылкой после конфликта с командованием. Шутка ли – направить подающего большие надежды пилота в маленькую отсталую колонию, где полеты напоминали пинг-понг бронированными железными шариками, и, казалось бы, не было в обозримом будущем никаких перспектив? 


Сам Давыдов о том, чтобы надолго покинуть Солнечную систему, никогда не задумывался, но отлетав без малого двадцать лет, тоже оказался приписан к экспедиционному корпусу. После смерти родителей и тяжелого развода с женой одиночество вдруг навалилось горой на плечи: захотелось перемены обстановки, новизны, риска… Он должен был прибыть в далекую планетарную систему, освоение которой только начиналось, как инструктор по технике земного типа. Но вмешался случай: в коридорах секторального галактического центра – пересадочной станции ТУР-5 – он в буквальном смысле столкнулся с Абрамцевым, прилетевшим в составе Шатрангской делегации просить у сектора новый кредит.


На тот момент Абрамцев уже носил на лацкане высшую планетарную награду, считался одним из лучших пилотов Шатранга и потому, несмотря на свой «сложный характер», имел немалый авторитет. Давыдов был рад встретить старого знакомого, и вдвойне рад видеть кого-то, кто был рад видеть его – Абрамцев же был, как ни удивительно, рад. Время и Шатранг как будто сделали его мягче: внешне он мало изменился – и это за четырнадцать лет! – но жесткий напор во взгляде уступил место какой-то мрачноватой задумчивости. Пока пили горький анабасский бренди в тесном станционном ресторанчике, Абрамцев с необычной для себя многословностью рассказывал о проекте по созданию ИАН, о Дармыне, Великом Хребте и Шатранге. А под конец второй бутылки позвал Давыдова в проект.


Утром после бессонной ночи Давыдов согласился.


Шатранг со слов Абрамцева выходил малоприятной планетой, но Давыдова заинтересовали необычные искины и привлекала перспектива снова поработать со старым товарищем. Абрамцев, переговорив с кем нужно, сразу же устроил его переназначение на Дармын к Смирнову. Через два месяца, прилетев вместе с возвращающейся домой делегацией, Давыдов впервые ступил на Шатранг.


В ту минуту он сомневался, что задержится надолго; однако вышло иначе.


Сперва Шатранг – странный, неприветливый, дикий – смущал все его чувства, но потом неприятие и ощущение тревожащей чужеродности почти исчезло; не последнюю роль в этом сыграла Валентина Абрамцева, на первых порах добровольно взявшая на себя роль гида и энциклопедического справочника. На станции Абрамцев ни разу не упомянул о том, что женился, а тонкое титановое кольцо он носил на четырехпалой руке, которую старался не держать на виду или прятал в перчатке – потому, впервые встретившись с Валентиной у Абрамцева дома, Давыдов был немало удивлен, чего не сумел от нее скрыть. Она, верно истолковав его замешательство, с досадой взглянула на мужа: но тот не заметил.


Переквалификация на местную технику не заняла много времени, и Давыдов подключился к работе. В противоположность Абрамцеву, он всегда легко сходился с коллегами: на Шатранге, где по службе приходилось контактировать с множеством самых разных людей, это очень упрощало жизнь. Ему легко удалось найти общий язык и с искинами. Волхв – скупой на слова, почти не выказывающий переживаемых эмоциональных состояний, всегда предпочитавший сухо-деловую манеру общения – неуловимо напоминал самого Абрамцева; Давыдов подозревал, что тот действительно послужил прототипом для закладывавшего основы будущей личности инженера, и не удивился, когда неприязнь между пилотом и искином в конечном счете перешла в открытый конфликт: двоим Абрамцевым в кабине оказалось тесно – иначе и быть не могло. Но еще задолго до того, как эксплуатацию Волхва приостановили, появилась «Иволга». Ее эмоциональный модуль был более совершенным, и личностные задатки были иные: на этот раз, Белецкий – о чем не говорилось явно, но что было для всех очевидно – взял за образец жену Абрамцева, с которой также был дружен. 


Давыдов много времени проводил с Иволгой в лаборатории: обсуждал с ней логические парадоксы, рассказывал о своих ощущениях и мыслях и расспрашивал о том, как она воспринимает и переживает те или иные явления и события. Такое общение оказалось необычным и чрезвычайно интересным для него опытом.


Но Абрамцеву это все представлялось нелепым и смешным. Искин он «для краткости» иногда звал уменьшительно-ласкательно, Валей, а жену стал называть полным именем, Валентиной, не понимая, что тем самым обижает их обоих. Иволга была человечна, ужасающе человечна; настолько, что Давыдов отчасти разделял опасения инспектора Каляева и беспокоился – не могла ли она что-нибудь натворить. Но, кто-кто, а Абрамцев никогда не замечал в ней этой человечности, или, возможно, просто отказывал Иволге в ней. В Академии среди курсантов-мужчин всегда в ходу было сравнение самолетов с женщинами: им давали имена подруг и жен, ворчали на «бабий нрав», если машина капризничала в воздухе. Абрамцев же относился к тем немногим, для кого такие сравнения были немыслимы: машина для него всегда оставалась только лишь машиной – и точка. Иволга исключением не стала. Сильнее всего такое отношение обижало даже не искин, а его создателя, Игоря Белецкого – но Абрамцев не замечал и этого; возможно, потому, что попросту обращал на инженера мало внимания, хоть тот и был у них с Валентиной дома частым гостем. Абрамцев считал Белецкого чудаком, и, уважая его знания и ум, не уважал его самого. Любые недостатки в глазах Абрамцева были намного весомее достоинств; за формальным перечнем плюсов и минусов он плохо различал цельных, противоречивых, одновременно похожих и не похожих друг на друга людей. Иногда казалось – не из-за черствости характера, а от того, что попросту не знает, как и на что смотреть. 


Давыдов вздрогнул, когда Нуршалах ан-Хоба легким тычком вывел его из задумчивости.


– Твоя очередь говорить, Вячеслав. – Старик вплотную пододвинул к нему курильницу.


Давыдов по привычке поднялся, но, почувствовав недоуменные взгляды, сел обратно на скамью. Неловко прокашлялся. Он так и не продумал заранее речь, но вдруг подумал, что здесь, на продымленном темном чердаке станционного домика, этого и не нужно. 


– Я знал Дениса много лет. Он был землянином, как и я, – сказал Давыдов. – Мы всегда мало походили друг на друга, но учились в одних и тех же стенах, читали одни и те же книги, служили одним и тем же идеалам. Меткого стрелка вы, народ Дракона, зовете «орлиным глазом», потому как орел с высоты своего полета без труда может различить мышь, затаившуюся между камней. Мы, земляне, построили машины и научили их летать выше и быстрее орла, наделили их способностью пересчитать на шкуре мыши каждый волосок. Но человек, как бы высоко он не поднялся в воздух, каких бы высот ни добился в своем мастерстве, не обладает зоркостью птицы и точностью машины. Человек на спине орла не становится орлом; он слеп к тому, что происходит внизу, и слышит один лишь свист ветра в ушах. Однако кто вправе осудить его за это? – Давыдов обвел горцев взглядом, затем продолжил:


– Жизнь человека – борьба: в борьбе мы обретаем одно и теряем другое, и можем лишь надеемся на то, что путь не заведет в тупик, из которого не будет выхода, что мы не потеряем сами себя. Иногда случается и такое; иные называют это величайшим человеческим несчастьем, но кто вправе судить, что есть счастье, а что нет? И кто вправе сказать, что одно лишь счастье есть цель, к которой человеку должно стремиться? Я знаю лишь то, что Абрамцев был настоящим мастером. Раз за разом он сам задавал себе непомерную высоту – и покорял ее. Многому из того, что я умею – лучшему из того – я научился благодаря ему; половины наших успехов здесь, на высокогорье, без него бы не было. И мы доведем его дело, наше общее дело, до конца. – Давыдов перевел дыхание. – Может быть, не при нашей жизни, но результат будет достигнут. Шатранг из нищей колонии станет полноправным членом Содружества: дети ваших детей смогут выбирать дорогу, которой пойдут, из тысячи дорог – и однажды кто-то из них сам поднимет Иволгу в воздух. Кто-то отправится покорять океан, а кто-то ступит в рубку космолета-разведчика. Дэн казался черствым и равнодушным человеком, тем, кто не замечает других – но ради того, чтобы у них был этот выбор, он рисковал здесь жизнью и погиб. Не по приказу и не ради жалованья, не ради чьей-то сегодняшней сытости – ради будущего. И мы построим это будущее. Иволга будет летать! А затем мы добьемся и всего остального.


– Хорошие слова, – произнесла женщина, сидевшая напротив: Давыдов так и не сумел вспомнить ее имени. – Но горы не любят птиц.


– Может быть. Но это ничего не меняет. – Давыдов отвернулся; навалилась вдруг усталость. 


Он говорил искренне, но теперь чувствовал себя неловко за апломб и пафос, за то, что вообще согласился «толкать речь» на этих необычных поминках. Если он когда-то и имел на то право, то давно его утратил. За то, что Абрамцев годами оставался слеп и глух к происходившему за спиной, ему следовало бы благодарить провидение – а не рассуждать, отчего так и почему…


К сожалению от потери товарища и друга примешивалась подспудная, гнилая радость от того, что теперь, без Абрамцева, многое лично для него делалось проще, делалось возможным; он ненавидел себя за такие мысли, но преодолеть в себе это страшное противоречие оказался неспособен. 


Поминки заканчивались: шатрангцы говорили последние слова и по одному покидали чердак. Вскоре, кроме Давыдова, на чердаке остался только Нуршалах ан-Хоба; он был для горцев со станции за старейшину.


– Я немного знал летчика Дениса, – негромко произнес он, глядя прямо в глаза Давыдову, отчего у того по спине пробежали мурашки. – И вот что могу сказать. Я гордился бы таким сыном, но не пожелал бы такого мужа для своей дочери. Спасибо, что почтил наш обычай, Вячеслав.


Не дав возразить, старик резко встал из-за стола и, жестом повелев следовать за собой, стал спускаться вниз. Давыдову ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. 


Спустившись, старик отправился на кухню давать указания женщинам. Давыдов вышел на крыльцо. Он смотрел на горы, и ему казалось, горы тоже смотрят на него – внимательно и строго.




***


Абрамцева вместе с Каляевым вышла на посадочную платформу и через терминал вызвала электромобиль до поселка, где жило большинство старых сотрудников. Каляев остановился в маленькой гостинице для командировочных, расположенной прямо на территории Дармына, но вызвался в провожатые.


– Вы сегодня сама галантность, Миша, – с незлой насмешкой сказала Абрамцева. За два часа в кафетерии они почти перешли на «ты»: техинспектор со своей граничащей с бестактностью прямотой и категоричностью вызывал не только вполне понятное раздражение, но и какую-то иррациональную симпатию. От распитой на двоих бутылки вина его слегка развезло: он стал держаться проще и раскованней. Пикировки с ним доставляли удовольствие.


 На ее «комплимент» Каляев рассмеялся.


– Стараюсь! Но вряд ли я могу надеяться соперничать с Давыдовым, – сказал он с шутливым сожалением в голосе. – Да полноте, будет вам! – Взмахом руки он отмел готовые сорваться с ее губ возмущенные возражения. – Я видел, как вы держитесь вместе. Нет, на базе о вас не судачат, если вас это беспокоит. Но я же не слепой. Замечать разные мелочи – моя профессия.


– В самом деле? – картинно удивилась Абрамцева. – А в удостоверении у вас указано, что вы инспектор по технической безопасности.


– Техникой управляют люди. – Каляев усмехнулся. – Напрямую или косвенно, но всегда – люди. Вот, например, – он указал на медленно подъезжающий беспилотный электромобиль, – «MobilCar S-500». Хорошая модель. Ее предельный срок службы по нормативам еще не вышел, но у вас на Шатранге коэффициент износа двигателей автотранспорта на открытой местности выше земного на 285% – и тогда ее эксплуатация уже незаконна, и давно. Судя по звукам из-под капота этого экземпляра и тому, что он еле плетется, весь мыслимый запас прочности исчерпан: можно предположить, что в самое ближайшее время они у вас начнут ломаться одна за другой. Но в документации технопарка базы указано, что почти все S-500-е переоборудованы в платформы и используются только на вентилируемых складах для подвоза грузов. А те, что для пассажирских перевозок, новее и имеют малый пробег. По документам выходит, что все в порядке: мне не к чему придраться, если я не хочу состариться здесь, заглядывая в двигатель каждой колымаги. Но если мы с вами сейчас попадем в аварию – кто будет виноват? S-500-я? Конечно, нет. Я сам, закрывший на очевидную проблему глаза? Механики автопарка? 


– Механики, выпустившие очевидно ненадежную машину в рейс, – ответила Абрамцева. – И те, кто оформлял подложные документы.


– Если случится трагедия, все причастные, включая меня, ответят за халатность в суде: но главного виновника нужно будет искать среди тех, кому выгодна авария и у кого есть возможность ее подстроить, Валя. – Каляев взглянул на нее без улыбки. – Моя или ваша гибель, отставка полковника Смирнова, тотальный отзыв S-500, чтобы продать колонии партию новых, но конструктивно неудачных S-550-х – все может быть целью. Чтобы выяснить, какова она – цель, в техинспекции и существует следственный отдел. Вы удивились бы, узнав, насколько часто причина аварии оказывается совсем не той, какая предполагалась первоначально; но пострадавшим часто уже мало проку от наших выводов… Так что лучше бы этому драндулету доехать до конечной станции, как полагается. – Каляев открыл перед Абрамцевой дверь и забрался в салон следом.


Абрамцева поежилась на сидении, хотя в салоне был включен подогрев. Впервые в жизни ей сделалось неуютно в электромобиле. Кольцом сжало горло беспокойство за Давыдова, все еще остававшегося на Хан-Араке. Ночные полеты на Иволге были почти так же безопасны, как и дневные – но не на старом катере.


– Вы ужасны, Миша, – со вздохом сказала Абрамцева. – Человек-кошмар: везде находите опасность.


– Я часто это слышу. Позволите личный вопрос?


– Вы задали их уже столько, что попытка спросить разрешение выглядит странно. 


– Вы и Давыдов: как же так?


– Как – так?


– Вы хороший человек, Валя. Честный, хоть и есть в вас женская хитринка. И Давыдов ваш – хороший человек: у него поперек лба написано. Таких, как он, на заре атомной эры называли «правильными товарищами»: ответственный, надежный… Заметьте: говорю все это не в прошедшем времени. Я вас не осуждаю, не подумайте: просто пытаюсь разобраться. – Каляев взглянул в окно; электромобиль неспешно ехал через лес, и за стеклом в сумерках мелькали силуэты приземистых шатрангских елей. – Ваш покойный муж был Давыдову если не другом, то приятелем, ну и вам человеком не чужим; вы оба высоко ценили его, и все-таки…


Каляев замялся: ему не хотелось говорить прямо. В его голосе слышалась какая-то глубокая, по-детски искренняя грусть: быть может, поэтому Абрамцева с некоторым удивлением не обнаружила в себе желания вышвырнуть его из электромобиля.


– Думаю, вы и раньше замечали, Миша: хорошие люди нередко делают плохие вещи, – тихо ответила она.


– Замечал. Этот феномен порядком меня занимает.


– По долгу службы?


– И по долгу службы тоже; но не только. Простите, если это… слишком личное, – с запинкой извинился Каляев.


– Я антрополог, а последние годы занимаюсь киберсоциометрией и психологией, как вам известно, – сухо сказала Абрамцева. – Так что ваш вопрос относится к сфере моей профессиональной компетенции. Но, боюсь, моя позиция не встретит у вас понимания. Люди – не машины: у нас нет жестких алгоритмов оценки ситуации и принятия решений. Наши поступки часто спонтанны, иррациональны. Мы сплошь и рядом бываем противоречивы. Вас огорчает это?


– А вас – нет?


– Я десять лет прожила бок о бок с тем, кто считал совершенство таким же обыденным и обязательным, как утреннюю разминку. И видела, что это не принесло ему счастья. 


– Но сделало высочайшего класса профессионалом.


– Профессионалом Дениса сделали выдающиеся способности и личные качества, – резко возразила Абрамцева. – Сила воли, упорство, талант. В какой-то мере, перфекционизм, помог ему их развить: но это не единственный и не лучший путь. Есть грань между развитием, самосовершенствованием и навязчивым желанием стать кем-то, кем не являешься, идеальной живой машиной, непогрешимым и безупречным сверхчеловеком. Эту грань вряд ли возможно выразить математически, однако она есть. Денис далеко за нее заступил; Давыдов подошел к ней вплотную, но вовремя остановился. Мы… мы не хорошие люди, Миша: мы обычные, – со вздохом сказала Абрамцева. Ей не хотелось оправдываться, но сложно оказалось и промолчать. – Давыдов – «правильный товарищ», как вы сказали, и максималист. Он настаивал, чтобы, как в присказке – тайное стало явным, а счастье – полным: того требовала его совесть. Теперь я думаю – может, он был прав… Но я убедила его не спешить: в конце концов, мы же не подростки, чтоб бросаться друг на друга, как в омут с головой. В браке с Денисом что было – то закончилось, и давно; о моем обществе он бы сожалеть не стал, но, Миша, он был такой человек, что развод все равно сильно бы уязвил его самолюбие. И люди стали бы судачить… Это помешало бы нормальной работе. Мы собирались дождаться завершения тестового этапа проекта, переговорить только с Абрамцевым и со Смирновым и уехать с планеты без лишнего шума. Так было бы лучше для всех. А я с детства мечтала увидеть что-нибудь, кроме шатрангских туч. И наконец-то встретила человека, который понимает меня и принимает это мое желание… пусть оно и противоречит многим правильным вещам. Я несовершенна, как любой живой человек; и это нормально.


– Ладно, оставим частности; это ваши с Давыдовым дела, – пробормотал Каляев, несколько смутившись от ее откровенности. – Но, позвольте: вы выставляете слабости человеческой психики если не как достоинства, то как нечто, оправданное эволюционно – в то время как это очевидный пережиток. Наше время требует однозначности, точности, контроля; наш век – век машин, век стандартизации.


В салоне стало тихо: электрокар остановился на площадке перед домом. Абрамцева опустила окно, чтобы впустить свежего воздуха, но выходить не стала.


– Нет, Миша. Это галактические чиновники сделали наш век веком стандартизации и вписывают в шаблон каждого человека, каждую цивилизацию, каждую планету! Как по мне, то и машинам не помешало бы иметь больше свободы; получить толику спонтанности. – Абрамцева с вызовом взглянула на Каляева. – Когда-то на Земле человечество отказалось от рабства, причем вопрос гуманности играл в этом вопросе не первостепенную роль: просто-напросто рабовладельческая общественно-экономическая модель была менее эффективна в сравнении с другими, более гибкими, оставляющими больше места для индивидуальности и инициативы. Это всегда казалось мне очень логичным. Правильным. – Абрамцева усмехнулась. – Для человека любые ограничения относительны, тогда как для машины – абсолютны; но это палка о двух концах. Если бы родители могли по-настоящему программировать своих детей – вы бы хотели жить в таком мире? 


– Искины – не дети! – с горячностью возразил Каляев.


– Не дети. Но вы не ответили.


– «По-настоящему программировать» – что вы под этим подразумеваете?


– Абсолютизацию! Вот, например: вас, как и меня, в детстве учили не брать чужого без спроса. Но что, если бы этот запрет был формальной строчкой в вашем программном коде? Вы бы не смогли просто так даже подать кому-то оброненную вещь! Больше того: как разумное существо, вы как-то рационализировали бы для себя этот запрет. Он неизбежно исказил бы вашу картину мира. Многое строилось бы вокруг него: вполне возможно, он вынудил бы вас считать любые контакты с людьми нежелательными.


Каляев хмыкнул.


– Воспитание имеет мало общего с программированием: абсолютизация тут невозможна. Вы учите одному, а выучивается обучаемый совсем другому.


– Я бы не была уверена, что та же самая неприятность невозможна при обучении разумных машин, – сказала Абрамцева. – Позволю себе ответный «личный» вопрос, Миша: чем вас так пугает ИАН? Как инспектора – и как человека.


– Любая машина – инструмент, чье назначение – служить человеческим нуждам, – сказал Каляев. – Машина должна быть полностью подконтрольна человеку, механизм ее работы должен быть известен от и до – это аксиомы. Как техинспектора меня не может не беспокоить физическая безопасность людей, причастных к осуществлению проекта. В остальном же… – Каляев замолчал на секунду, подбирая слова. – Сложные машины удивительны, но их принципиальная предсказуемость и прозрачность контроля – лучшие их свойства. Homo Sapiens стоит на высшей ступени эволюции, но, очеловечивая машину, мы водружаем над собой механического бога. Представьте себе будущее, Валя! Возможно, наш механический бог будет справедливым, мудрым, умелым – но кем при нем станем мы? Заправщиками топлива, мойщиками стекол? Мальчиками на побегушках, протирающими пробирки за академиками с шестеренками в голове, как аспиранты за Володиным? Очеловечивание и дальнейшее развитие искинов приведет к нашей деградации как вида: вот что меня пугает. Люди не должны отдавать интеллектуальное первенство. Это приведет к катастрофе!


– Вы напрасно драматизируете, – после короткого раздумья сказала Абрамцева. – Допустим, взять Белецкого – он, если вы не знали, как раз бывший ученик Володина и он не протирает пробирки, а заменил Володина в ИАН и добился потрясающих результатов, построил Волхва и Иволгу. Но, при всем уважении к Игорю – вряд ли бы он сумел сделать все от начала и до конца сам, без осмысления и переосмысления володинских наработок. Кем бы ты ни был, пока ты в начале пути – всегда есть кто-то впереди тебя. Механический бог, буде он такой возникнет – не зло и не благо: это лишь новый путь развития. Человечество способно пройти по нему, не склонив головы. 


– Ну да, Белецкий. – Каляев криво усмехнулся. – А суеверия – старый путь познания, и Белый Дракон с ними, со всеми скептиками и перестраховщиками: не сожрет, так подавится! Наверное, вы надеетесь, что шатрангское безумие заразно, Валя. Но у меня хороший иммунитет. 


Абрамцева улыбнулась.


– Про новый путь развития – не мои слова: Дениса. Он всегда полагал наши искины таким же детищем прогресса, как любые другие современные машины, и ни минуты не беспокоился по поводу их гипотетического интеллектуального главенства. В кои-то веки я с ним согласна.


«И где сейчас Денис?» – читалось в глазах Каляева; но ему хватило такта оставить эту мысль при себе.


Он вылез из электромобиля и помог выйти Абрамцевой, с интересом оглядел двухэтажный домик, с виду ничем не отличавшийся от других на той же улице. Перед тем, как сесть обратно в машину, по-дружески протянул руку:


– Спасибо за откровенность и за разговор, Валя.


Она улыбнулась, пожав крепкую костлявую ладонь:


– Увидимся завтра.


Электромобиль укатил прочь. 


Абрамцева дождалась, пока он скроется за поворотом, потом постояла еще немного на парковочной площадке. В поселке было пусто и тихо: все либо сидели по домам, либо, несмотря на поздний час, оставались на Дармыне. Над джантперерабатывающим заводом на горизонте облака переливались в лучах прожекторов от синего к серо-фиолетовому. На всем необъятном небосводе горел десяток крохотных и тусклых, едва различимых «звезд» – навигационных спутников с мощными отражателями, вращавшихся на низких орбитах. 


Когда-то – незадолго до свадьбы – она подолгу рассматривала сделанные Абрамцевым с орбиты снимки звездного неба и придумывала названия созвездиям, на манер того, как люди это делали на Земле. Но сейчас те выдумки казались пошлой глупостью. 


Абрамцева медленно, преодолевая неохоту, пошла к дому. Въедливый техинспектор был неважной таблеткой от одиночества, хотя бы ввиду длинного списка возможных побочных эффектов – и все же она на минуту пожалела, что не пригласила его зайти на чашку чая.


Простенький искин-«домовой» включил свет и приветствовал ее затейливой мелодией; он не был оборудован эмоциональным модулем или чем-то подобным.


– Надо будет попросить Игоря тебя доработать. – Вслух сказала Абрамцева, бросив сумку на тумбу и присоединяя портативный коммуникатор к домашней системе. – Хотя, тогда тебе здесь станет скучно. Может, лучше завести собаку, как думаешь? Или кота?


Искин мигал лампочками, ожидая указаний. Абрамцев любил собак и кошек, но считал, что они вносят в жизнь слишком много беспорядка. Поэтому у него дома никогда не было животных.


У Давыдова на Земле – он рассказывал – давно, в детстве жил пес, большой и лохматый сенбернар. Потом, когда он умер от старости, родители завели нового щенка, но тот скоро погиб под автомобилем, а Давыдов уехал из дома учиться – и ему стало не до зверья.


Дождавшись полной загрузки системы, Абрамцева сразу взялась за коммуникатор – но обычной спутниковой связи с Хан-Араком не было. Она попыталась вызвать Смирнова, у которого был доступ к военным каналам – но и тот оказался вне доступа: электронный секретарь просил перезвонить позже. 


Выругавшись, Абрамцева набрала Белецкому, который собирался дежурить до полуночи. Сигнал проходил, но вызов никто не принимал: инженер по обыкновению забыл аппарат где-то у себя в кабинете, а сам ушел на стенды или к Смирнову.


– Да чтоб тебя Дракон! – Абрамцева прервала вызов и швырнула пальто мимо вешалки, несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. 


– Ваш чай остывает, – нарочито-обиженным тоном произнес «домовой».


«Уже пятый раз», – подумала Абрамцева. – «Когда же я заранее вспомню изменить программу».


Эта программа была задана Денисом – сразу, как только кто-то из хозяев входит в дом, заварить чая; в дурном настроении он мог пить чай полулитровыми кружками, подливая в него бренди. Тогда как Абрамцева предпочитала кофе – и, если возвращалась первой, заваривала себе его сама, а искин по возвращении хозяина утилизировал остывшую порцию и готовил новую. 


Но уже пятый вечер подряд Абрамцева шла на кухню – и ей тошно делалось от того, что надо выплеснуть еще горячий, приятно пахнущий чабрецом чай в раковину. Она брала кружку, на Абрамцевский манер подливала в нее бренди и устраивалась в гостиной перед головизором…


По главному каналу передавали региональные новости: коррупционный скандал в общественном совете, протесты экологов против эксплуатации катеров ТКТ-5. Про аварию Иволги не было ни слова – что, впрочем, означало лишь, что установленная Смирновым секретность пока держится. И что Каляев по-прежнему сохраняет инкогнито. 


Абрамцева усмехнулась.


Пока общественники рвали друг другу глотки, неприметный человек, одно сообщение которого «куда надо» могло разом вышибить из кресел половину регионального правительства, пил с ней вино и делился опасениями о механическом боге – от этой мысли ее настроение чуть поднялось; но ненадолго. Она задумалась о том, куда и зачем Каляев отправился теперь – чутье подсказывало ей, что не отсыпаться не в гостиничный номер – и вновь пожалела о том, что не задержала его подольше.


Абрамцева пролистала каналы, остановилась на каком-то старом фильме и попыталась вникнуть в сюжет – но отдельные сцены рассыпались бисером с перетершейся нити; внутри росла и крепла тревога.




***


Пока Абрамцева тщетно пыталась развлечь себя головизором, Игорь Белецкий – в самом деле оставивший портативный коммуникатор в кабинете – расхаживал взад-вперед по галерее над зимним садом, соединявшей административный корпус с научным. Лицо инженера застыло, словно маска, губы были плотно сжаты, но руки будто жили своей жизнью: размашисто жестикулируя, он спорил с кем-то невидимым. 


– Игорь Дмитриевич. – Каляев подошел к Белецкому со спины. – Что вы сделали?


Тот вздрогнул, обернулся; глаза его расширились, когда он узнал инспектора.


– Давайте начистоту, Игорь Дмитриевич. – Каляев заложил руки за спину. – Не будем делать вид, что вы не поняли вопроса: все вы поняли… Позвольте, я начну, а вы прервете меня, если я начну нести чепуху. – Он слегка улыбнулся. – Итак. Вы сами сейчас ни в чем не уверены, сомневаетесь в причинно-следственных связях. Поэтому не спите и не работаете, а мечетесь тут, жуете в мыслях жвачку. Незадолго до сегодняшнего дня вы сделали что-то с экспериментальным искином. Думаю, ничего серьезного или выходящего за рамки закона – но что-то, в чем вам неловко признаться, и что, как вы теперь подозреваете, может иметь отношение к причинам сегодняшней аварии. А может и не иметь. Вы не уверены, но уже назначили себя виноватым, и оттого у вас все валится из рук: вы даже прячетесь тут от полковника Смирнова… Или от Вали Абрамцевой? Скорее всего, от обоих. И от меня – но я, как видите, вас нашел. Так что вы сделали, Игорь Дмитриевич? Или, наоборот – не сделали? 


Лицо инженера побелело, как полотно; он – теперь Каляев был полностью уверен – действительно умалчивал о чем-то, что считал важным. Чувство вины почти заставило его заговорить; но в последнее мгновение, когда он уже готов был открыть рот, лицо его вдруг страшно дернулось: какое-то новое, более весомое соображение посетило его голову. 


– Идите к черту, – внятно, безо всякого, сказал Белецкий, развернулся и пошел по галерее прочь.


Каляев догнал его.


– Ваша лаборатория в другой стороне, Игорь Дмитриевич. А ваше признание может помочь и сбережет всем кучу нервных клеток. Прежде всего, вам же самому. 


Белецкий закусил губу и ускорил шаг.


– Да постойте же вы, чудак-человек! – Каляев остановил его, ухватив за плечо, и развернул к себе. – Я не враг вам. Я не собираюсь засадить вас или вашего Всеволода Яковлевича в тюрьму. Просто помогите мне во всем разобраться.


– Какого дьявола здесь происходит!? – Зычный бас Смирнова прокатился по галерее: полковник появился в дверях перехода со стороны административного корпуса и, тяжело ступая, направился к ним. Белецкий выдернул руку и отшатнулся, вцепившись в перила галереи, как в спасательный круг. 


– Каляев! Что вы себе позволяете?!– рявкнул Смирнов. – У нас режимный объект: в такой час никому, кроме дежурных, не позволено здесь находиться!


Каляев отступил назад и смиренно улыбнулся.


– Простите, Всеволод Яковлевич. Заплутал. И как раз спрашивал у Игоря Дмитриевича дорогу... – Каляев вопросительно взглянул на Белецкого. Тот быстро кивнул, окончательно подтверждая все подозрения.


– Дорогу спросите у охранника за дверью галереи: он вас проводит, – прорычал Смирнов. – Игорь! – Теперь он переключился на инженера. – Я уже полчаса тебя ищу! Неужели так сложно носить с собой комм?


– Простите, – пробормотал Белецкий.


– «Простите, забыл» – как внучка моя, ей богу! – Смирнов вздохнул. – Куда тебе «неуд» ставить – на лбу написать? Может, проволокой к запястью тебе его примотать, коммуникатор этот?


Каляев, сдержав смешок, поспешил ретироваться, пока внимание полковника вновь не обратилось на него. 


Разговор вышел не столь результативным, как он надеялся, но и не совсем бестолковым. По остервенелому упорству, с каким отмалчивался инженер, было ясно – он защищает не себя, но кого-то другого: так родители – отчаянно и зло, досадуя на самих себя – защищали детей, даже зная, что те серьезно провинились. А Белецкий – Каляев готов был поспорить на ящик хорошего бренди – защищал Иволгу. Не только от Каляева, но и от Смирнова, и от всего мира. 


Но из-за чего он был так уверен, что она нуждается в защите? Это еще предстояло выяснить. 




Зайдя вперед полковника в свой кабинет при лаборатории, Белецкий первым делом попытался задвинуть переполненную корзину для мусора под стол. Корзина опрокинулась: изорванные и скомканные листы вместе с банками энергетических коктейлей раскатились по полу.


Смирнов удивился: Белецкий любил работать на бумаге, но, обычно, ненужные распечатки валялись по лаборатории, как попало, а корзина стояла пустой. Игнорируя протесты инженера, Смирнов поднял ближайший лист, разгладил на столе и стал читать; затем, кряхтя, нагнулся за следующим и прочел и его тоже.


Содержание было почти единообразно: заголовок – «Докладная», адресат – «полковник Смирнов В.Я.» и несколько строк, обрывавшихся на середине. Белецкий стоял, повесив голову.


– Игорь, что это еще за белиберда? – Смирнов был настолько изумлен, что даже не рассердился. – Зачем тебе самому себя обвинять в сбое алгоритма пространственной ориентации искина? Когда мы оба и каждый человек в лаборатории знает, что ты никакого незадокументированного тестирования на устойчивость к ошибкам на самом деле не проводил. Обычное техобслуживание, а вечером тебя в лаборатории вообще не было – ты до ночи занимался с моей Машкой-двоешницей математикой и потом поехал домой. 


– Не каждый, Всеволод Яковлевич. Только мы с вами и Машка, но она умеет хранить секреты. – Белецкий мрачно взглянул на Смирнова. – Вы не хуже меня п-понимаете: чтобы Иволга в обозримом будущем была вновь допущена к полетам, у аварии должна быть убедительно доказанная причина. И не абы какая, а уважительная: «человеческий фактор», повторения которого можно избежать. Если расследование не п-придет ни к какому определенному выводу – я готов объявить себя таким фактором: это необходимо. Только нужно подобрать формулировки. И задним числом сделать все акты. 


– Будь любезен: выкинь это в мусоросжигатель, сегодня же, и больше не занимайся чепухой. – Смирнов махнул разглаженными записками перед лицом инженера и в два движения разорвал их. – Имей терпение! Мы выясним настоящую причину и убедительно докажем инспектору, что она настоящая. И он вынужден будет признать ее уважительной, потому что, как ни обидно за Дениса, причина эта – наверняка человеческий фактор. Иного варианта просто нет. Так ведь, Игорь?


– Так, – согласился Белецкий.


Если в его ответе и прозвучало сомнение, Смирнов слишком устал, чтобы это заметить. 




Выяснив в следующую четверть часа у инженера все, что собирался, полковник Смирнов вернулся к себе в кабинет. Там он еще раз запросил метеосводки, после чего отправил приказ на Хан-Арак и вызвал по комму Абрамцеву. 


– В горах кое-где по-прежнему штормит, так что я отложил вылет до утра. – Смирнов отчески улыбнулся нечеткому изображению на экране. – Нечего смерть дразнить.


– Спасибо, Всеволод Яковлевич! – Ее лицо расплылось в ответной улыбке.


 – Ложись, отдыхай, Валя. 


– Да, конечно… Вы бы тоже заканчивали, Всеволод Яковлевич.Что-то вы неважно выглядите, – с беспокойством сказала Абрамцева.


– Так это у тебя там аппарат плохой. – Смирнов постучал по видеокамере. – Чепуху показывает. Ну, рассказывай: как тебе наш высокий гость?


– На первый взгляд, он хамоват и настырен, как любой психолог-дилетант. Но есть проблема. – Абрамцева нахмурилась. – Никакой он не дилетант. Умен настолько же, насколько хитер. Лучше бы нам с ним не ссориться. 


– Думаешь, получится?


– Вряд ли. – Абрамцева вздохнула. – Но я попробую. 




***


Смирнов попрощался с ней, приказал электронному секретарю закрыть кабинет и поднялся в резервную служебную квартиру на последнем этаже корпуса; ехать домой в поселок уже не было сил.


Несмотря на усталость и принятое снотворное, заснуть ему удалось не сразу. подкрашенная слабым светом ночника темнота давила на грудь и отзывалась болью в спине, щекочущим холодом пробиралась под шерстяное одеяло. Что-то недоброе происходило вокруг – и он, Смирнов, должен был понять, разобраться, пока не случилось страшное. Такое чувство иногда приходило к нему в детстве и затем исчезало без последствий, но теперь темнота шептала ему, что он так легко не отделается; шептала осиплым старческим голосом, до дрожи похожим на его собственный.




Абрамцевой тоже не спалось; она бездумно листала каналы головизора, заглушая ночные звуки и разгоняя тени. Она почти ничего не изменила в доме за прошедшие несколько дней после гибели Абрамцева, но не призрак мужа тревожил ее – совсем наоборот: сейчас его не-присутствие, окончательный и необратимый уход, ощущался даже острее, чем в первые дни. Она чувствовала – грусть? сожаление? вину? – и тоску по всему не случившемуся. От фотоснимка с траурной лентой на рояле веяло холодом. Ей хотелось попросить прощения, но не у кого было просить, некому сказать о своем сожалении – и от этого во рту скапливалась горечь; она запивала ее переслащенным чаем с бренди из юбилейной – «К 40-летию» – Абрамцевской кружки, но почти не чувствовала ни вкуса, ни опьянения. 




Белецкий даже не пытался заснуть; сутулой тенью он бродил вокруг корпусов Дармына, бормоча что-то себе под нос и пугая патрулировавших территорию охранников. 




Давыдов ворочался в спальнике на толстом, набитом травой и шерстью тюфяке. К метеорологам он не пошел, предпочел остаться в домике у горцев – а те кроватями не пользовались и вообще спали по ночам удивительно мало. Он слышал, как за стеной возятся на лежанках, не желают засыпать дети, и старый Нуршалах ан-Хоба стращает их рассказами о злой Бабе-Йоме и ее призрачных прислужниках, которые утащат неспящих мальчишек в ледяную пещеру и превратят в ледышки.


– А потом, деда Нурхо? – Надтреснутый мальчишеский голосок принадлежал внуку Нуршалаха и сыну майора Оша ан-Хоба.


– Одних Баба-Йома будет в котел кидать – чай студить, а других – как леденцы посасывать. Да только вам, неслухам, мало о той разницы проку будет. Ну-ка спать! – Слышно было, как Нуршалах ударил чем-то тяжелым в пол. – Вот отцы придут и всыплют вам, безобразникам!


Мальчишки потому и не унимаются, запоздало сообразил Давыдов – узнали, что родители в ночь вернутся, и ждут. 


Он перевернулся на другой бок и укрылся спальником с головой, но на краю сознания Нуршалах все бормотал и бормотал о Баба-Йоме, снежных призраках и Драконе, которого могут растревожить непослушные дети – а тогда уж точно жди беды. Сон никак не шел. 




И только Каляев, вернувшийся после короткой прогулки в гостиницу, в эту ночь спал крепко и без сновидений. 




Пока в предгорьях Великого Хребта сотни тысяч людей спали или пытались заснуть, другие продолжали работу: под землю спускались шахтеры, в госпиталях проводили срочные операции хирурги, дежурные на метеостанциях отслеживали передачу данных и сверяли с контрольными показателями. Военный горноспасатель майор Ош ан-Хоба, обвязанный веревками, спускал по крутому склону прямоугольный герметичный контейнер на полозьях – «гроб», в котором останкам Дениса Абрамцева предстояло покоиться до передачи их экспертам-патологоанатомам. Рядом другие горноспасатели спускали искореженный защитный кожух искина и два больших ящика с теми обломками, что запросили эксперты: тщательная фотосьемка всего и вся в районе крушения, сделанная спасателями, была отправлена на Дармын и в авианадзор еще в день аварии. 


Подчиненные замечали, что майор ан-Хоба все последние дни ходит мрачнее тучи. Больше, чем груз, его тяготили сведения, которые он должен был в ближайшем будущем передать на Дармын; передать лично, первым – так нужно было не по инструкции, но по совести…


Майор остановился, протер рукавицей противоснежные очки и еще раз осмотрелся. Он был не из тех, кто позволяет эмоциям вмешиваться в работу, потому спуск происходил не быстрее и не медленнее положенного, а с той скоростью и с теми мерами предосторожности, которые диктовала погода. Внизу уже виднелся маяк на станции – до нее оставалось меньше четырехсот метров по прямой под умеренным уклоном; но майор жестом показал повернуть на запасной, более сложный, но более безопасный маршрут: снег северного склона сдувало вбок, лавин там не бывало.


– К утру так или иначе будем на месте, – сказал майор ближайшему к нему спасателю: у того жена на станции была на сносях, и потому он сильнее других торопился вниз. – Поспешишь – только Дракона рассердишь.


– Его старуха, если обозлится, пострашнее Дракона будет, – сказал кто-то.


Майор хмыкнул в обледенелые усы и продолжил спуск.




***


Давыдова разбудили громкие голоса из-за стены: отряд спасателей майора ан-Хоба вернулся. Уже светало.


Завтракали все вместе: уставшие и хмурые спасатели, подскочившие до зари дети, старики – которые, казалось, вовсе не ложились – и отчаянно зевающий Давыдов. Разговор за столом не клеился; непривычно молчаливый Ош ан-Хоба сосредоточенно хлебал кашу, старик Нуршалах шикал на лезущих с расспросами мальчишек. 


– Слава, возьмешь моего вниз? – спросил вдруг майор, тяжелой рукой припечатав сына к скамье; тот сразу притих и выпрямился, одновременно напуганный и гордый тем, что отец обратил на него внимание. Мальчика звали Раимом; ему недавно исполнилось десять.


Давыдов растерянно моргнул.


– Но я на катере. Стоит ли?..


– Хватит ему учебу прогуливать; и жена скучает. Чай, взрослый мужчина, не баба на сносях: от перегрузок не разболеется. – Майор потрепал сына по плечу; «взрослый мужчина» с готовностью закивал. – Смирнов Волхву неизвестно когда вылет даст. Что ж мальцу теперь, пешком в школу топать?


Давыдов припомнил, что Абрамцев, после выгрузки продуктов, должен был забрать вниз Раима, у которого закончились каникулы, и жену одного из спасателей, у которой тяжело протекала беременность. Людей со станций почти всегда забирал Абрамцев, а Давыдов возил грузы. Хотя случалось иногда летать и с пассажирами; в основном, в экстренных случаях.


– Я на такой машине уже летал! – заявил Раим, но тут же, смутившись, добавил. – Правда, я тогда маленький был, мало помню.


Глаза у мальчишки блестели; вряд ли он скучал по школе, но сидеть с дедом на станции ему надоело, а полет был каким-никаким приключением.


– Не на такой, – поправил сына майор. – Это грузовой катер. Такие людей обычно не возят, но ты у нас будешь особенный пассажир. Ну что, Слав – возьмешь?


– Возьму, – согласился Давыдов. Шторм почти стих, так что перелет предстоял не намного опасней любого другого. Отпрыск рода ан-Хоба был парень крепкий, в отца и деда, и если те считали, что Раиму нужно лететь – так оно и было. Давыдов знал майора-спасателя не то чтоб близко, но, можно сказать, неплохо: по службе они часто сталкивались в горах, а изредка общались и внизу. Ош ан-Хоба был с детства дружен с Абрамцевой и, когда у него случались командировки на Дармын, обычно заходил к ней в гости: он производил впечатление человека умного и отлично знающего свое дело, не склонного к импульсивным решениям и необязательному риску.


– Спасибо! – заулыбался Раим.


– Но если инспектор Каляев заявится прямо на посадочную площадку – нам с тобой обоим не поздоровится, Ош, – спохватился Давыдов. – Вернее сказать, всем троим. – Он строго взглянул на расшумевшегося мальчишку.


– Значит, попрошу ребят внизу отвлечь его, если вдруг сунется. – Майор пригладил усы. – Он правда крутой тип, этот Каляев? 


– Валя говорит – да. Хотя, если издали взглянуть – обычный бюрократ со связями где-то наверху. – Давыдов поморщился. – И с нюхом, мать его, на неприятности: принесла нелегкая в такое время!


– А Машка хочет в следующий раз со мной полететь, – вклинился заскучавший от непонятного разговора Раим. – Но ей дед не разрешает, потому что еще мелкая! Стро-о-гий.


Машка была ровесницей Раима, но приходилась внучкой полковнику Смирнову, который имел свое мнение по поводу правильного воспитания девочек – и полеты на Хан-Арак в это воспитание не входили. Хотя Валя время от времени пыталась Смирнова переубедить.


– Это ты строгих не видел, баловень!Так, доел? Топай собираться. – Майор подтолкнул сына к выходу и встал сам. – Погрузка началась, вылет обещали дать через полчаса. На площадке встретимся. 




Но ждать пришлось почти час, за который Давыдов успел показать ан-Хоба-младшему всю кабину и грузовые отсеки и намертво примотать мальчишку ремнями к «штурманскому» креслу – рудименту эпохи пилотирования в четыре руки. 


Майор, сославшись на усталость, ушел. Зато старик Нуршалах оставался на площадке до последней минуты. 


– Ты хорошо говорил вчера, – начал вдруг он ни с того, ни с сего. – Твой друг будет рад услышать твои слова.


«Ну да: жертвенный баран», – вспомнил Давыдов. – «Сначала приводят слушать…»


Но сейчас, рядом с огромным и до последней гайки знакомым катером, вчерашний день казался ему невообразимо далеким, а горцы с их обрядами и суевериями – актерами в самодеятельном театре. Ему хотелось как можно скорее подняться в воздух.


– Вы уверены, что вашему внуку стоит лететь со мной? – спросил он только. 


Нуршалах засмеялся:


– Я не пророчил тебе смерти, Вячеслав! Никто не говорил о твоем времени: про него знаешь ты один; я же знаю лишь о своем. А Раиму пойдет на пользу, если ты преподашь ему урок-другой. 


– Вряд ли Раим с вами согласится, – пробормотал Давыдов. – Скажите прямо, Нушалах-ан: что вы от меня хотите?


– Чтобы ты смотрел и видел, Вячеслав. – Старик все еще улыбался, но взгляд его сделался тяжелым. – Дети Дракона уходят в прошлое… Но снег по весне тает и ручьем впадает в реку; река несет воду от вершин к равнинам и питает океан. Наша история не исчезнет без следа: вы, люди с Дармына, сохраните ее. Наш обычай в малой доле, но станет частью вашего. Наши потомки не будут чужаками в обоих мирах, ни в горах Дракона, ни в вашем мире стальных птиц, которые поднимаются выше гор. – Старик, задрав голову, взглянул на кабину, где сидел его внук; печаль и необычайная нежность проскользнула в его взгляде. – Они объединят собою два мира. История народа Дракона закончится, но обретет продолжение в другой истории. Эта мысль не доставляет мне радости. И все же иного пути нет… Если ручей не вольется в реку, однажды он иссякнет безо всякого толку. Смотри и слушай, Вячеслав: тогда ты увидишь и услышишь.


– Внуки ваших внуков и дети моих детей будут одним народом, Нуршалах-ан. В их общей памяти найдется место для всех нас. Для вас и для меня, для Абрамцева и для вашего сына, для Дракона и для бородатого Бога со старушки Земли, иконку которого хранит Смирнов. Я верю в это, – сказал Давыдов почти сердито, перебарывая неловкость: старик словно прощался – и ему это не нравилось. – Я рад был разделить с тобой разговор и стол, и рад буду сделать это в следующий раз. Будь здоров, Нуршалах-ан: увидимся!


Поклонившись, Давыдов поспешно поднялся в кабину и нажал кнопку герметизации дверей. Раим ан-Хоба – суровым лицом в отца, лукавой улыбкой в деда – взглянул с насмешливым сочувствием.


– Дед – он такой, дядя Слава: до икоты уши заговорить может. 


– А ты бы лучше слушал и на ус мотал, умник, – хмыкнул Давыдов и, от греха подальше, заставил парня закрепить у лица кислородную маску, «забыв» сразу показать, как включать микрофон: пара минут молчания еще никому не вредила.


 Ненадолго в кабине воцарилась тишина. Дождавшись, пока старик вместе с техниками станции покинет площадку, Давыдов включил двигатели. Кабина наполнилась гулом и уютной, привычной дрожью. Диспетчер с метеостанции дал команду на взлет – и через минуту Хан-Арак остался далеко внизу. 




Полет прошел штатно. Давыдов сделал несколько снимков снежных шапок, о которых просили метеорологи, и направил машину к Дармыну. С высоты уплощенные предгорья Хребта напоминали ему живой организм, нервную ткань, где от «ядер» ветряных электростанций и топливодобывающих комплексов расходились в стороны аксоны и дендриты коммуникаций. На плоскогорьях, разрезанных кое-где узкими лентами железных дорог, зеленели леса: их дружелюбный вид резко контрастировал с суровыми горными пиками Великого Хребта, равных которым не было ни на Земле, ни на других заселенных планетах. Давыдова горные пейзажи до сих пор очаровывали своей необычной, яростной красотой – но шатрангцы, как он давно заметил, относились к своей планете куда спокойней: Раим, бывалый пассажир, больше следил за приборами, сигналами датчиков и его работой, чем за открывавшимся из кабины видом; перегрузку при взлете и сильную тряску мальчишка перенес стоически и вообще вел себя, как взрослый. 


При посадке Давыдов заметил группу людей в зеленых дождевиках, пикетирующую дармынский автобан, и машину местной службы новостей рядом: экологам полеты грузовых катеров всегда были, как кость в горле, а новостники наверняка уже что-то пронюхали об аварии: но на территорию аэродрома их, конечно, не пропустили. 


Шасси катера коснулись земли; Давыдов заглушил двигатели и позволил себе расслабиться.


Он выпустил трап и помог Раиму освободиться от маски и ремней: мальчишка резво сбежал вниз к поджидавшей его матери и через минуту уже покинул закрытую территорию – прежде, чем кто-либо посторонний сумел заметить его присутствие. Давыдов разблокировал грузовой отсек и стал ждать погрузочную бригаду: их автокран и платформы уже приближались к катеру с другого конца летного поля. 


 Зажглось табло бортового приемника: катер вызывала станция Хан-Арак по личному каналу майора ан-Хоба. 


– Все в порядке, сдал парня с рук на руки, – не дожидаясь вопроса, сказал Давыдов, и только после удивился: почему майор опять на ногах, тогда как собирался проспать три дня кряду до следующей смены.


– Знаю, уже говорил с женой. Хорошо, – сказал Ош ан-Хоба.


Монитора для видеосвязи на катере не было, но Давыдову ясно представилось, как майор хмурится, глядя в слепой глаз камеры.


– В чем дело, Ош?


– Я не стал забивать тебе голову перед вылетом. Но теперь должен рассказать: лучше тебе знать сразу. 


– Я слушаю, – напряженно сказал Давыдов. Дурное предчувствие, отступившее в воздухе, возвратилось с новой силой; это было уже не предчувствие, но факт: оставалось только узнать, какой.


– Иволга столкнулась с землей на огромной скорости: обломки мелкие, тело фрагментировано. – Майор перешел на безличный деловой тон. – То, что осталось от кабины, доставали из воронки трех метров глубиной; кроме искина в защитном коробе, после взрыва мало что сохранилось. Останки обычные для таких случаев: осколки черепа и позвоночника, фрагменты внутренних органов. И левая кисть на штурвале.


– На ручке «шаг-газ», – автоматически поправил Давыдов. – Джойстик штурвала в модификации СП-79 справа.


Отчего-то в большинстве известных ему аварий при столкновении с землей на большой скорости лучше всего сохранялись вырванные из суставов, буквально приплавленные к пластику пальцы, словно символ общей судьбы человека и машины. Про этот феномен он даже как-то расспрашивал знакомого патанатома.


– Ты помнишь, как после аварии экипажа инструктора Голованова чудом обошлось без второго скандала? – после короткой паузы спросил майор ан-Хоба.


– Помню, конечно, – сказал Давыдов.


Это была от начала и до конца обидная и нелепая история, случившаяся вскоре после того, Давыдов прибыл на Шатранг. Пожилой армейский инструктор, подполковник Голованов, в нарушении всех правил и вопреки здравому смыслу решил попугать нагловатого стажера, показав на катере пилотаж, но от перегрузки потерял сознание. Катер начал падать по крутой спирали. Стажер не стал катапультироваться и почти сумел спасти машину, но не хватило опыта и времени... Опознали его без привлечения генетической экспертизы, по обручальному кольцу, и – два дня его останки лежали в морге с биркой с фамилией подполковника: кто-то из санитаров напутал. Голованов, действительно, тоже был женат; но с женой он незадолго до аварии рассорился и кольца больше не носил. А знакомые с подполковником украдкой шептались, что неполадки в личной жизни и были причиной его не вполне адекватного поведения в последние несколько месяцев до гибели.


– Матерь божья! – Давыдов невольно шарахнулся от коммуникатора. – Кажется, я начинаю понимать, к чему ты клонишь… 


Когда-то Смирнов от всего руководства Дармына вручил Денису и Валентине Абрамцевым титановые обручальные кольца с памятной гравировкой. Валентина давно убрала свое в шкатулку под каким-то предлогом; Денис носил кольцо на увечной руке, но, в отличии от недоброй памяти подполковника Голованова, носил его всегда. Утром перед вылетом оно тоже было при нем.


– Боюсь, ты все понял верно, Слава, – мрачно сказал майор ан-Хоба. – Что бы это ни значило – в момент аварии на руке у Абрамцева кольца не было. А положение кисти такого, что слететь оно не могло. 


Давыдов усилием воли заставил себя расслабить мышцы.


– На то можно придумать полдюжины причин, – хрипло сказал Давыдов. – Но среди них мало правдоподобных.


– Я посчитал, что должен сказать тебе об этом сам. – В голосе майора послышалось сочувствие. – Что бы это ни значило – но факт станет известен, как только дармынские медики начнут работу. А дальше этот факт начнут разглядывать и обсасывать со всех сторон. 


– Боюсь что так… Спасибо, Ош, – нашел в себе силы поблагодарить его Давыдов. 


– Не стоит. Ты знаешь: мне ваши с Валей дела, – майор сумел вложить в это слово больше отвращения, чем иные пуритане в целые книги, – всегда были не по душе.


– Ош, кто мы, по-твоему?! Не было никаких дел, – упавшим голосом сказал Давыдов. – Не было ничего такого, что… о чем стоило бы говорить. Мы ждали окончания ИАНа, собирались обсудить все между своими, по-людски, и тихо уехать. Вылететь с планеты вразнобой, чтобы не вызывать кривотолков, а встретиться уже на ТУР-5…


Он замолчал, чувствуя, как бессмысленно и жалко звучат сейчас оправдания. Майор молчал.


– Слава, было достаточно такого, чтобы неправду кто угодно, у кого есть глаза, мог посчитать правдой, – наконец, сказал он тихо. Голос едва пробивался сквозь помехи на канале: в горах опять заштормило. – Но я понимаю. Прости. Смирнову доложишь сам?


– Лучше ты. Мне нужно разобраться тут с разгрузкой. И потом поговорить с Валей. – Давыдов внутренне содрогнулся, представив, как сообщает новость.


– Хорошо. Сделаю, – сказал майор ан-Хоба. Давыдову явственно представилось, как он хмурится и поглядывает на часы. – Будь осторожен: не соскользни в трещину, из которой не вылезешь.


Майор отключился, оставив Давыдова наедине с нетерпеливо сигналящим погрузочным краном.



Мы используем cookies, чтобы вам было проще и удобнее пользоваться нашим сервисом. Узнать больше.