I.

1916 Если бы я вернулась в свой город теперь, то, наверное, и сейчас запросто вспомнила в нем каждый дом и каждую дорогу. Я могла бы вспомнить старую водяную мельницу в одном из форштадтов, чистейшие центральные улицы, и даже немощеные, вечно тонущие в глинистой грязи улицы соседние. Я любила этот город — он был похож на фарфоровую куклу, которой когда-то играли, но теперь оставили на чердаке, на пожелтевший от времени кружевной парасоль, на бледно-розовые бумажные цветы, которые моя бабушка-католичка делала для окладов икон. Экипажи в моем городе ездили резво, но все равно медленно — застревая в грязевых яминах, которые всё время образовывались на одних и тех же местах — и всё же каждый раз ямщик о какой-нибудь да забывал. Наш дом стоял рядом с одной из главных улиц, немного в стороне от шума, бережно укрытый высокими деревьями — осинами и кленом, ветви которого ложились на вишневого цвета круглую башню, на которой красовалась причудливая иллюзия черепицы. Окнам изнутри закрывали вид розовые и багряные мальвы, которые мама грозилась выкопать, но они мне нравились, и потому каждое лето цвели здесь, во всегдашнем сумраке узкой улицы, выглядывая из тени своими яркими глазами. Дом уже тогда казался старым и таинственным, хотя построен был не так уж давно. Здесь родились я и старший брат, отсюда мы пошли в гимназию, здесь я потратила бесчисленное количество часов, блуждая по разным полутемным закоулкам, что было, в общем-то, не самым приветствуемым занятием для девушки из добропорядочной семьи. Этими же закоулками, став постарше, я могла сбежать в синематографию, где обязательно показывали какую-нибудь фильму с весьма интригующим пятнадцатилетний ум названием вроде «Слёзы страсти» или «Поцелуй греха». Конечно, все мои ровесницы тогда увлекались обожанием, да что там, обожествлением актрис, и многие старались выглядеть так же, как они. Это привело к тому, что мать наказала одну из моих подруг за чрезмерные кривляния и заламывания рук, а вторая в попытках придать своему взгляду той темной таинственности, что так поражала нас в Вере Холодной, несколько дней пролежала дома с распухшими от сажи веками.

В ту осень весь город, обычно и без того странный, виделся мне совсем уж другим. Я глядела на выщербленные кружева его деревянных окон, аккуратная брусчатка под моими ногами резко менялась на невысыхающую грязь, дворовые коты, как и прежде, сбегались ко мне, зная, что я их обязательно накормлю, но я в своем, казалось бы, привычном одиночестве ощущала себя странно. Брат и отец уехали давно — на войну, и мы с мамой не видели их уже два года. Мама — директриса детского приюта — с началом войны всё реже появлялась дома. К 1916 году ставшая совсем занятой, она всё же находила время на то, чтобы вечером выпить со мной чаю и сделать замечание о том, что я хожу вечерами в осенних потемках совершенно одна. Мне, всюду сопровождаемой дворовыми котами и гулявшей, в общем-то, двумя-тремя улицами, не казалось, что опасность близка, да, в общем-то, так и было. Первый снег пал на Покров, и, конечно, не надо объяснять, что это значило. Он сошел быстро, словно его и не было, но солнце, казалось, скрылось уже насовсем. На следующий день в город приехал бродячий цирк, большой, с множеством фургонов и даже своими собственными каруселями и разноцветными, правда, уже немного обветшалыми и не такими яркими как в лучшие времена шатрами. Опавшие желтые листья скрывали грязь, мои ноги в ботинках мягкой коричневой телячьей кожи со шнуровкой мягко ступали по ним, не боясь запачкаться, и листья тихо шуршали в такт походке. Заходя в один из шатров, я сняла коричневые замшевые перчатки и потерла чуть замерзшими под ними руками. Больше всего я любила в бродячих цирках цыган. Я знала, что гадалки часто говорят то, что наивная юная девушка всего лишь хочет слышать, но я любила их не за предсказания, которые они могли сделать и которых я, несмотря на их возможную несостоятельность, почему-то боялась. Мне нравились цыганские юбки, расшитые красивыми узорами, золотыми и серебряными нитями, платки с кистями, звучные голоса и звонкие гитары. Цыганка в шатре была молодой, хотя я себе представляла совсем старую, но в остальном она, освещенная парой свечей, в общем-то, оправдала мои ожидания. Я села напротив нее, протянув руку и подавшись вперед, чтобы не упустить ни одного слова. — Женщина… — она глубоко вдохнула, — огонь… Нож и два сердца: каменное и золотое. Как больно! Отыскали? Нет, не отыскали… Поможешь ей — так написано. Что и говорить, я ровным счетом ничего не понимала. Впрочем, мне всегда так и казалось: настоящая гадалка не должна говорить всё прямо. Я твердо пообещала себе, что слова врежутся в мою память навсегда. Черные глаза цыганки глядели на меня, и странный туман разливался в них. Огонек одной из свечей затрепетал и погас, и она выпустила мою руку. — Беги. *** Я шла домой длинным кружным путем, взбираясь из низины, в которой текла речка — приток большой реки, разделяющей город на две странные, совершенно неравные части. На правом берегу было всё: старые церкви и соборы, гимназии, огромные магазины, почтовые станции. Левый пустовал, казалось, от сотворения мира, и я была там всего один раз с братом. Пустота его меня поразила, и возвращаться туда больше не было желания. Обогнув недавно построенную Параскевинскую церковь, я встретила одного из моих старых знакомых котов — серого с ясными большими глазами. Он побежал за мной — около дома всегда можно было найти какое-нибудь лакомство. Темные глазницы окон маленьких домов странно взирали на меня, и я тут же вспомнила глаза цыганки, а потом и её слова. Но темнота вечернего города меня не пугала, — она всегда казалась мне мягким спасительным покровом. В доме горел свет — за занавесками был виден подвижный силуэт мамы, — она сновала над столом, наливая чай. Я встала, смотря на мой дом, такой уютный с его вишневым куполом-крышей и почти растворившимися в вечерней темноте кустами мальв. Трижды мяукнул кот, и, скрипнув ступенькой, я поднялась на крыльцо, чтобы открыть входную дверь и в следующий момент быть схваченной и вовлеченной в ураган объятий. Даже такое неожиданное приветствие не сбило меня с толку, и я поняла, что приехал мой брат — вечный шутник, пугающий местных детей своими страшными историями. На его плечах блестели погоны с вензелем, темные волосы были зачесаны набок — как, по моему мнению, должно было быть у всех благообразных молодых людей — он смеялся и что-то восклицал, и мама стояла рядом, пока он кружил меня, что-то выкрикивая. Спустя несколько минут мы уже пили чай — брат не умолкал, но о войне почти не говорил. Его погоны на плечах мягко мерцали золотыми нитями вензелей в свете кораллового абажура, и мама то и дело с гордостью посматривала на него. — Единственная радость войны в том, что, переходя из города в город, из деревни в деревню, видишь жизнь совершенно других людей. — вдруг сказал он, глядя в окно и перебирая пальцами кисти на скатерти. — Знаете, я много ведь где побывал, и хороших людей куда больше, чем плохих… Да, кстати! — он хлопнул себя по лбу и посмотрел на меня, — я ведь и тебе кое-что привез, сестричка, — брат достал из-за пазухи небольшую светлую книгу в мягкой обложке. — Встретил в окопах очень хорошего человека, оказалось, он писатель и поэт. Выманил у него эту книгу, он и подпись поставил. Я знаю, что ты все новое любишь, в Петрограде его, говорят, очень многие читают. Книга оказалась у меня в руках — такая простая, но изящная вещица, на обложке скромно значилось «Стихи», вверху — распространенное в России мужское имя и короткая, слегка необычная фамилия. — Слышала про него? — спросил брат. Я покачала головой.


2018 Если бы год назад мне сказали, что из веселой души компании, вечно смеющейся и выдающей остроумные шутки девушки я превращусь в бледную тень самой себя, я бы и тогда засмеялась, отпарировала собеседнику какой-нибудь остротой, и на том закончила не интересный мне разговор. Стояло солнечное и немного переменчивое в наших широтах лето, а перед глазами маячила красная картонка диплома, выглаженное, в ярких тюльпанах платье ждало своего часа, на пальцах как всегда переливались кольца, а в голове звучала привычная музыка — та, которой и требовала моя мечтательная веселая душа, рожденная от шести народов когда-то огромной Российской империи. Всё это облетело, как листья по осени — не враз, а так же постепенно, превращая мою душу в медленно желтеющее дерево, а затем — в оголившийся его остов, словно осину — летом прекрасную и развесистую, а зимой — серую и невзрачную.

Из осины делают колья и вбивают в грудь вездесущим вампирам, треклятые, они, к сожалению, существуют, и дело бы шло куда лучше, если бы они просто выпивали кровь. В тот день, когда мне позвонила моя подруга, которая жила в деревне в ста километрах от города и с которой нас связывали пять лет университета и три года после, мне было хуже некуда. Я только что ушла со своей первой и ненавистной работы, на которой занималась непонятно чем, а найти новую ещё не успела, да и, по правде, сил с каждым днем оставалось всё меньше: гнусно болело правое плечо, шея временами не могла повернуться, а в душе творился кавардак — казалось, что там пляшут черти, которых выгнали из преисподней, и они решили устроить свой персональный ад как раз где-то внутри меня. Однажды ночью я, засыпая, услышала странный диалог из-за стены. Двое: мужчина и женщина шептались о том, что чей-то там отец придет во вторник и что «с ней очень сложно, да и уже почти бесполезно что-то делать». Пытаясь понять, о ком могут говорить соседи, я вдруг вспомнила: никаких соседей за этой стеной нет. Старики, которые там жили, давно умерли, когда-то квартиру снимала парочка наркоманов, но теперь она совершенно точно пустовала. Голоса были в моей голове. Что для человека хуже: потерять духовное или материальное? Наверное, для всех по-разному, но в тот момент я совершенно отчетливо понимала, что качусь в пропасть, и никто и ничто не может меня остановить. Прошлое лето с блестящей в лучах июльского солнца дипломной картонкой, с остроносыми туфлями, флажками, которыми был украшен город в свой триста первый день рождения, с сомнениями и страхами — но такими наивными и вселяющими надежду — кануло в небытие. Вслед за всем этим туда неминуемо стремилась и я. Тем летом мне говорили о том, как необыкновенно я хороша, как умна и как тонко и точно чувствую человека, как славно было бы прожить со мной всю жизнь, наслаждаясь моим обществом. Этой осенью мне в лицо швырнули список иных, противоположных моих качеств, таких, что предстоящий Самайн казался самым что ни на есть моим праздником. Несложно догадаться, что я говорю о том, как человек, которого я любила, перестал любить меня — за удивительно короткий срок он, раньше таинственный и тонко чувствующий, стал замкнутым и агрессивным, и каждое мое слово, даже самое нежное, отскакивало от него и возвращалось ко мне острым и противно жалящим осколком стекла. Ганс Христиан Андерсен как раз с такой истории начал свою «Снежную королеву», но сколько бы я ни воображала себя Гердой, бегущей по грудь в снегу, этого Кая мне было не спасти — зато замерзла я основательно. К концу осени я напоминала циркового клоуна. Нет, конечно, я не превратилась в Пеннивайза, но и весельчаком ни с того ни с сего вдруг не стала. Есть такие клоуны, которые всё время ревут — к вискам у них приклеены специальные трубочки, в которые подается вода, и когда клоуну надо заплакать, она льется ручьями. Примерно так я и выглядела каждый день, готовая заплакать в любой момент и уже уставшая даже перебирать возможные варианты психологических расстройств, потому что это могло быть всё что угодно: от пограничного расстройства личности до шизофрении. Но в том ли было самое страшное? Как ни странно, нет. В темноте, в которую я погрузилась не без посторонней помощи, загорался и гас дисплей телефона или экран маленького, потрепанного моими дипломными изысканиями нетбука, — и через определенный интервал он снова, как ни в чем не бывало, возникал в моей жизни, которую я по все той же причине давным-давно хотела прервать — и выпивал мою душу. В наше время очень легко ограничить контакты с человеком — заблокируй его во всех социальных сетях и тебе будет счастье. Конечно, я могла это сделать давным-давно, но не делала. Черти продолжали плясать. Я продолжала падать вниз. Увы — не по кроличьей норе.

 *** Подруга позвонила мне как раз вовремя. Очередной приступ в тот момент накрывал меня с головой — рядом лежал какой-то набор таблеток, передозировка которыми, как я вычитала в интернете, грозила летальным исходом. Не церемонясь со мной, Оля напомнила про незавидную участь голливудской актрисы Лупе Велес, которая, кстати говоря, покончила с собой в мой день рождения, и про то, что даже кружевное дезабилье не отвлечет взгляда нашедших меня от зеленого (или синего) лица, если эти самые кружева будут забрызганы блевотиной. Другие способы самоубийства я почему-то не рассматривала, считая, что резать вены — слишком больно и кроваво, а вешаться неблагородно. Я не любила декабристов и не хотела умирать как они. Остальные способы были общеопасными, а я все-таки никогда не поощряла терроризм. — Слушай, знаю, что ты сейчас не хочешь никого слышать, — пробормотала она в трубку с едва уловимым грассированием, — но в городе, оказывается, есть контора, которая занимается поиском редких книг. Слышала что-нибудь об этом? В последнее время я не слышала вообще ни о чем и ничего и вместо того, чтобы ответить голосом, помотала головой. Видимо, на том конце провода меня поняли и без слов. — В общем-то да, я случайно нашла их сайт и… у них есть вакансия, причем, человек нужен срочно. Я уже прочла, ты им подходишь, кто как не ты разбирает все эти скорописи и прочие закорючки даже без бутылки? Завтра пятница. Выпей успокоительное, только в разумной дозе, и позвони им. Им срочно нужен сотрудник, кажется, ищут что-то для какого-то сумасшедшего, очень редкая книга, наверное. Позвонишь? Вместо ответа я кивнула и как-то немного облегченно выдохнула: то ли от того, что подруга не стала даже косвенно упоминать о проблеме, то ли от того, что во мне еле заметно загорелась искра интереса. Выслушав и записав телефон этой «конторы», я попрощалась и слабым голосом пожелала ей спокойной ночи. Глаза закрывались — в последние два месяца я до боли в каждом суставе хотела спать. Наверное, это было еще одной причиной, по которой я думала о самоубийстве. В комнате было темно, — укрывшись тремя одеялами, я опустила свое измученное душевной болью тело на кровать и уже хотела закрыть глаза, как вдруг пространство комнаты осветил телефонный дисплей: «Как дела?»


Мы используем cookies, чтобы вам было проще и удобнее пользоваться нашим сервисом. Узнать больше.